Как-то особенно радостно общаться со стариками, давно и сознательно верующими. А если их вера прошла испытание воинствующим безбожием, то старичкам этим просто нет цены, хоть сами они это вряд ли осознают. Я как будто сам исповедуюсь тогда и, притихший, ошеломленный, выслушиваю незатейливые монологи о жизни... об Истине. Как они похожи, эти рассказы, своей простотой и вместе с тем своей потрясающей силой...
– Да вот... – повествует старушка 95 годков. – Из донских казаков мы. В станице храм, папа при нем ктитарем был... А я и не знаю, что за ктитарь такой... но он нас каждое воскресенье, каждый праздник в храм водил. Специально одевались по-праздничному... чинно все, по порядку... на крылосе пели. Очень мы папу любили! А потом вдруг в тридцать таком-то году пришли и забрали его... говорят, в белой армии воевал, казачил, значит... А мы ж этого ничего и не знали... детишки то есть... Ох, горюшко горькое!.. Ну и остались: мамка и нас – пятеро детей, я старшая... Потом и мамка померла... а тут война... Так трудно было!..
Тут старушка моя заплакала, сморщилось личико ее, прикрыла она его дряблой ладошкой, а я сижу, окаянный, и думаю: сколько же за этими слезками скупыми стоит, Господи!.. Да как же нам, опустевшим и опустившимся, понять и оценить глубину и величие этой боли!..
– Потом работали все... – продолжает бабулька. – Муж инвалидом вернулся с фронта... разбитый весь, ну и помер в скорости...
– А вы что ж замуж не вышли больше? – спрашиваю.
– Да нет... куда там! – машет рукой. – Не до того было: все работала... деток кормить надо было...
И хоть подобных рассказов, с незначительными вариациями, с каждым годом становится все меньше, но их еще можно услышать. А за ними такое стоит, что и высказать невозможно, но что можно уловить, затаив дыхание, почувствовать, чтобы потом сохранить в памяти как сокровище. Дыхание русской жизни... послевкусие вековой благодатной веры! То послевкусие, которым только и жил русский народ в XX веке и которым пользовались сановитые хамы, зная, что смирение глубоко в душе народной заложено и на много его еще хватит... И это позволяло негодяям приобретать славу великих правителей... Говорят, когда при Ахматовой хвалили Сталина, она отзывалась с горькой иронией: "Да, конечно, он людоед, но нельзя не признать, что он неплохо играет на скрипке!"
Потрясающе, что дух Христов не сумели выветрить в народе, хоть и ломали, мучили, сводили миллионами в землю... А дух не смогли убить! И вот эти бабушки, дедушки – дивные осколки подлинной Руси – именно они, а не исторические труды, монографии и эссе дают реально понять и ощутить силу святой православной веры. Силу, совершающуюся в немощи... в самоотречении... в безыскусной и святой простоте. Только бы нам унаследовать этот дух, приобщиться к нему, умножить! Без него ничего не будет, как бы мы все ни старались...
Несколько лет назад я оказался в Норильске. Страшное это место – страшное и святое! Место мучений и гибели сотен тысяч людей... И о многом эта поездка меня заставила задуматься.
Я летел из Красноярска, смотрел в иллюминатор и видел тайгу... спал, просыпался... снова видел тайгу и ледяной, распластавшийся Енисей со своими притоками. Снова спал, просыпался и видел тундру... и мне не спалось уже, и тянулась эта тундра на сотни километров... Жуткое место: ледяная холмистая степь с редкими низкорослыми деревцами. Даже тайга не так страшна. Человек затерявшийся может выжить в тайге. Тундра – погубит наверняка...
Их так и арестовывали по разнарядке – десятками тысяч. Не за что-то, а потому, что в вечной мерзлоте нашли руду и надо было строить никелевый комбинат. А если рабочим платить – это ж дорого выйдет! Бесовская бухгалтерия... И вот десятки тысяч невинных людей свозили со всех краев необъятной родины в Красноярск, грузили на баржи и сплавляли к Ледовитому океану. По дороге многие умирали, с ними никто не церемонился: валили в овраги – если на берегу, в пересыльном пункте, а если в пути – еще проще: концы в воду и все. Енисей велик, все стерпит...
Оставшихся высаживали в Дудинке и дальше пешком, обессиленных, голодных, гнали по тундре... позже в вечной мерзлоте те же заключенные проложили узкоколейку. Говорят, дорога эта усеяна костями – дорога смерти.
А "на месте" было еще страшнее: вечная мерзлота, щелеватые бараки и изнурительная работа с утра до ночи... И черная, сверкающая на солнце гора – Шмидтиха. Как насмешка... Первый "мученик" революции – лейтенант Шмидт – понимал ли он, за что отдает жизнь... чем грозит России грядущее "освобождение"?!
Случалось, Енисей замерзал раньше срока, и продуктов на зиму не хватало. Тогда составляли списки наугад, навскидку – и возле этой самой горы расстреливали из пулеметов... сотнями. Это не страшные сказки, это свидетельство людей, которые весь этот ужас еще застали... Или еще проще. Возле рудника стояли вагоны, в которых заключенных после работы отправляли в бараки. Только перед отправкой один вагон, набитый людьми, отцепляли, и всю ночь он стоял на морозе минус пятьдесят... Утром зеки, прибывшие на работу, выгружали окоченевшие трупы и дальше отправлялись... трудиться... Страшная и святая гора – Шмидтиха! Еще одна Голгофа, затерянная в бескрайних сибирских просторах.
Я здесь впервые осознал, какая бездна лежит между Россией и Западом. Не бездна непонимания даже, но бездна разности опытов. С одной стороны – томящаяся душевность, а с другой – прозрение, совершенное обнажение духа. И этот сияющий на солнце страшный памятник "душевному" лейтенанту, усыпанный костями... Страшная месть... пустыня, бесконечно далекая от Вагнера, Шумана, Гете и Шиллера с их романтическими страданиями. Просто дыра, за которой единственная возможность бытия – радость о Господе! Радость сораспявшихся и совоскресших! И как же очевидна эта реальность выбора, где "быть или не быть" означает "верить или не верить". И только так! И как далека эта совершенная реальность от европейской рефлексирующей самости...
Россия в XX веке пережила опыт посещения Божиего, опыт бесценный и несопоставимый ни с чем. И если мы сознательно не воспримем дарованное нам, в огне очищенное золото, не сохраним, не умножим его, то грош нам цена как народу, и нечего больше ждать от Бога.
Мы много сейчас говорим о путях возрождения Церкви. Но если далеко не все в организации прежней церковной жизни достойно подражания, то сам дух праведности, веками хранимый в народе, нужно сберечь во что бы то ни стало. Это и есть та самая загадочная "русская душа", которая сложилась в соработничестве множества поколений русских людей с благодатью Святого Духа. Послевкусие веры – это христианская нравственность; не поступки только, а их глубинные мотивы, внутренний строй души, благодаря которому вся жизнь человека становится прикровенной проповедью.
Я исповедую стариков, чудом оставшихся... помнящих... задаю им привычные вопросы о грехах и понимаю, что вопросы эти, уместные для нас, недавних безбожников, просто не попадают в цель... Бабушки и дедушки эти в своем покаянии непрестанном всю жизнь хранили какую-то особенную, потрясающую чистоту. И эта чистота для них так же естественна, как для нынешнего поколения – беспробудная грязь. Послевкусие веры... Господи, дай нам услышать, не забыть, не утратить этот зов непоруганной святости... усвоить его насколько возможно, умножить! И если из камней Ты, Господи, мог воздвигнуть детей Аврааму, то и из нашей чащобы терновой воздвигни Себе виноградник! Чтобы и наши потомки, вкушая плоды минувшей эпохи, чувствовали послевкусие подлинной веры.
Источник: Православие.ру
