В герменевтике, где библейский символизм – один из герменевтических принципов Священного Писания, среди разных направлений мысли ломаются копья о том, что есть понимание Писания? Где искать истину: в плоскости личных отношений Бога и человека или в боговдохновенной, но формальной передаче истины в концептуальных словах, образах и символах? О значении символа в Священном Писании рассуждает иеромонах Иона (Кудряков).
Символический смысл библейских реалий
Наряду с появившимся интересом к богословию символа[1] как такового, не говоря уже о постоянном влиянии символа в пространстве культурной и научной мысли России и Европы[2], герменевтика символа в Священном Писании была и остается столь значительной, что символическое толкование входит почти во все герменевтические системы.
Для имеющих очи
Казалось бы, так просто и так ясно понимаемые каждым символы у А.С. Пушкина, например: "Природой здесь нам суждено в Европу прорубить окно", да и у других творцов художественного образа не требуют интерпретации. Примеров употребления символов множество, однако, кажущаяся их понятность таит в себе полную непонятность.
При использовании понятия "символ" на других языках оно остается тем же словом. Даже если обратиться к первоистокам – античной философии – оно нам ни о чем не говорит без специального исторического исследования этого термина. Что может быть проще в понимании символа: А указывает на Б. Но все совсем не так просто. Если исследователь не даст себе труда осознать всю сложность термина "символ", то ему грозит механическое перенесение этого понятия в свой научный оборот просто в исходной греческой оболочке.
О символах пишут до сих пор. Простой поиск в Интернете говорит о том, что не истощилась и не оскудела эта тема и поныне, не говоря уже об интересе к классическим трудам: "Философии символических форм" (Кассирера), "Символизму как миропониманию" (А. Белого), "Символу в системе культуры" (Лотмана). Можно ли сказать на основании этого, что к символам и символизации прибегают в периоды осмысления и рефлексии, как в былые времена? Ответ можно найти у о. Павла Флоренского и так называемых символистов.
Для того чтобы уразуметь, чем же в своей основе является символ, нужно сперва отграничить те понятия, с которыми чаще всего путают искомый термин. Таковыми являются "аллегория", "образ", "тип", "метафора", "синекдоха", "метонимия" и т. п[3]. Важно помнить, что в сознании человека одновременно работает несколько областей, и символ, функционируя, часто связан с ними одновременно. Так, философский смысл символа может быть вариативным: "идеей разума", данной в созерцании (Кант), и живым организмом – мифологией (Шеллинг), выражением абстрактной идеи в образе (Гегель) и порождающей моделью, где встречаются конструкции сознания с потенциальным предметом этого сознания (Лосев), условным знаком (Пирс) и риторической фигурой (метафора или метонимия), ритмической связью феноменов (Шнайдер) и "ключом к природе человека" (Кассирер), и даже Божественным Началом (А. Белый).
Но более важно, так как это происходит чаще всего, не путать символ с приметами, указаниями, обозначениями. Так, "птица-тройка" у Н.В. Гоголя есть символ России. Почему? Этот символ имеет обобщенный смысл. А вот атрибуты, отграничивающие одну территорию от другой – столбы, проволока и подобное, – не являются символами, хотя разве пограничный столб с надписью государства не является символом этого государства? Нет, это просто признак, указание на принадлежность этого столба государству и границу этого государства, но герб, изображенный на этом столбе, является символом данного государства по той же причине, что и "птица-тройка" у Н.В. Гоголя.
У А.Ф. Лосева, в России самого последовательного в этой области ученого, есть глубоко продуманное философское учение о символизме – символология. В предисловии к "Философии имени" он говорит о том, что испытывает "влияние тех старых систем, которые давно всеми забыты и, можно сказать, совершенно не приходят никому на ум"[4]. Это указание на традицию святых отцов, таких как Симеон Новый Богослов, Максим Исповедник, Дионисий Ареопагит, Исаак Сирин. Вот несколько примеров.
"Духовный мир в его целостности явлен в целостности мира чувственного, где он мистически выражен в символических образах для имеющих очи, чтобы видеть" (Максим Исповедник. Тайноводство, 2).
"Для обладающих духовным зрением весь умопостигаемый мир представляется таинственно отпечатленным во всем чувственном мире посредством символических образов. А весь чувственный мир при духовном умозрении представляется содержащимся во всем умопостигаемом мире, познаваясь там благодаря своим логосам. Ибо чувственный мир существует в умопостигаемом посредством своих логосов, а умопостигаемый в чувственном – посредством своих отпечатлений. Дело же их одно" (Он же)[5].
"Ароматы, касающиеся наших чувств, представляют просвещение духовное. Материальные светильники знаменуют тот поток нематериального света, образами которого они являются" (Дионисий Ареопагит[6]. О небесной иерархии, 1, 3).
"Как телесные очи видят предметы чувственные, так вера духовными очами взирает на сокровенное" (Исаак Сирин. Аскетические трактаты, 72)[7].
Несмотря на развернувшиеся в ΧΧ и начале нашего века в России и за рубежом (Германия, Франция, Греция) исследования в области патристики, для библеистов по-прежнему многие труды отцов Церкви остаются не изученными и не изданными. Экзегетическим наследием святоотеческой мысли занимались Ж. Даниэлу, К. Шелкл, Р. Хансон, Р.М. Грант, Роуэн А. Грир, Савва Агуридис, Иоанн Каравидопулос и Иоанн Панагопулос, Феодор Стилианопулос и другие греческие библеисты.
Благодаря их трудам, и в частности трудам Панагопулоса, для современных христианских исследователей стало понятно, что крайности аллегорезы и платонизма, допущенные Оригеном в христианском учении, никак не могут повлиять на плодотворные результаты, которые может принести "перекрестное" изучение Священного Писания и отцов Церкви, конечно же, избежав крайностей философского рационализма Михаила Пселла и Иоанна Итала[8] вплоть до Георгия Плифона[9].
По мнению И. Панагопулоса[10], "вклад святых отцов... соединяет в себе филологическое исследование, реальный взгляд на историческую истину, стоящую за библейским свидетельством, экзистенциальный ответ на благодатные дары Божьи и актуализацию канонического Писания в богослужебной жизни Церкви"[11].
Сравнить нельзя уравнивать
Историко-семасиологический этюд А.А. Тахо-Годи о термине "символ" в древнегреческой литературе[12] позволит нам сделать некоторые предположения. Развитие значения этого термина, как показывает автор, несет в себе много интересных тонкостей на протяжении своей истории.
Глагол symballō и существительное symbolon первоначально имеют простые, очевидные семантические значения, но не имеют точного и прямого указания на символическое толкование. Есть только признаки загадочности, таинственности и даже мистичности в мире греческой классики.
Так, symballō – глагол, указывающий на соединение, слияние, встречу двух начал в чем-то одном; например, так в Священном Писании соединяются Ветхий и Новый Завет. Можно сказать, что канон – это символ Священного Писания, и здесь нет никакой натяжки, а только точное употребление изначального смысла термина "символ". Лексикон Суды[13] и Большой Этимологик[14] в значение понятия "символ" вносят и смысл "размер", "мера", что сходно по значению понятию "канон" – линейка.
Существительное же symbolon означает результат встречи, это знак единства, момент совпадения – формовка; например, на просфоре печать совпадает с оттиском, Новый Завет – печать, Ветхий – оттиск.
Надо отметить, что термин "символ" отсутствует в Священном Писании. И это понятно почему. В Ветхом Завете нет дефиниций, даже для таких нравственных понятий, как "праведность" (цэдэк), "милосердие" (хэсед) и т.п. "Дефиниция была для нее (античной науки) не только вратами научного знания, но и самой центральной – наряду с силлогизмом – формой, в которой это знание являлось"[15]. Царство Небесное в Новом Завете раскрывается с помощью уподобления, а не определения. Символизм Писания – способ восприятия на слух, одно из мощнейших литературных средств и один из образов толкования.
Для нас важно, что библейский символизм, который мы понимаем как совокупность символов, иначе называемую символикой, или отдельно взятые символы, системы символов, или – иначе – миры символов[16] и символическое толкование Священного Писания[17] – так понятый библейский символизм имеет своим основанием важнейшую категорию познания бытия – символ и его историческое развитие в осмыслении действительности. Интересно, что теоретически не оформленное, не зафиксированное "конструктивно-смысловым образом" символическое толкование имело место много раньше, чем само осмысление термина "символ".
Можно сказать, что Символ веры получил такое название потому, что в нем основные вероучительные истины объединены в одно целое. Именно объединение двух начал и совместное их расположение, которые имеют свое выражение как знак этого единения, подчеркивается позднеантичным лексикографом Гесихием Александрийским[18]. В случае с Символом веры имеет значение и то, что, кроме объединения вероучительных начал воедино, сам Символ объединяет и тех, кто его исповедует, то есть выступает неким договором. Тот же Гесихий со ссылкой на Эсхила называет symbolaion "договором", "документом". А Большой Этимологик отражает понятие символа в сфере общественных и гражданских договоров как документ, осуществляющий справедливость (со ссылкой на восьмую Филиппику Демосфена). Предположим, что значение символа как договора заключено и в Священном Писании, так как Библия объединена идеей Завета.
Итак, за скобками нашего сравнительного анализа по употреблению понятия "символ" в древнегреческой и христианской культуре остались такие значения символа, как "случиться и случайно встретиться". Основанием для такого сравнения является факт, что понятие "символ" до III века н. э., в период греческой архаики, классики и эпохи эллинизма, остается исконным, как это было указано нами выше. Только несколько текстов из Демокрита, Эмпедокла, Платона и Аристотеля разрабатывают понятие "символ" настолько, что установленное неоплатониками понимание этого термина перешло в Европу. Для нас важно то, что в этот же период, до III века н. э. и чуть позже, происходит формирование канона Священного Писания и выработка Символа веры. В это время слово "символ" известно как указывающее на соединение, слияние, встречу нескольких начал в чем-то одном.
В связи со всем этим остановимся на такой трактовке символа, которая изложена С.С. Аверинцевым: "Символ художественный – универсальная категория эстетики, лучше всего поддающаяся раскрытию через сопоставление со смежными категориями образа, с одной стороны, и знака – с другой"[19]. Значение символа и толкование символов на основании исторического развития этого понятия, связанного с осмыслением бытия все более углубленным, лежит в плоскости, в которой символ имеет некое натяжение. Значения символа, выраженные в предикате, находятся между знаком и образом, тяготея то к одному, то к другому, исходя из востребованности его значения.
Символ и тип как восхождение к истине
Тип есть выражение ожидаемого через уподобление,
которым назнаменательно предуказывается будущее.
свт. Василий Великий[20]
По Гудианову Этимологику[21] (позднеантичный памятник греческой мысли) в типичной неоплатонической терминологии "символ имеет свое название вследствие употребления чего-то чувственно воспринимаемого вместо умопостигаемого"[22]. Так же считает и И.Н. Корсунский[23], известный русский типолог и толкователь Писания, ссылаясь на западного автора, скорее всего на Кейля: "Символ вообще есть чувственный знак для обозначения сверхчувственных отношений".
Символ и типос "различаются", по словам Кейля[24], "тем, что символ есть действующий на чувство предмет, значение которого заключается не во внешнем его явлении, но в сверхчувственной идее, которая через него представляется созерцанию. Типос есть предмет сверхчувственного значения, указывающий на будущее, изображающий будущее в настоящем"[25].
Опираясь на учение св. Иоанна Златоуста[26] о сходстве типоса с истиной, И. Корсунский характеризует типос четырьмя отличительными особенностями[27].
В структурном различии или даже противоположности черт типоса и истины опору можно найти в Толковании блж. Иеронима на Рим. 4.14 и Кирилла Александрийского в Комментарии на книгу Бытие.
Типос – это "пророческий символ"[28], а прямое пророчество – "предсказание будущего, то есть предызвещение о том, что после будет"[29].
Е.А. Маковецкий, комментатор трудов Корсунского[30], считает, что главное отличие между пророчеством и типосом заключается в следующем: пророчество – это речь о будущем, а типос – воплощенное пророчество, ибо "... в изречениях Писания – Сам Господь"[31], а значит, образы (символы) или типосы толкуются не через другие такие же образы или типосы, а через реальность, уже осуществленную.
Ветхозаветное и новозаветное толкования объединяются этим "пророческим символом", но не исчерпываются им. В библейском толковании символ, тяготея к художественному образу или к знаку, остается в рамках буквального понимания Писания, какова бы ни была сила, глубина и многозначность этого образа, а вот непреходящее значение символа в символическом толковании – это его сближение и тяготение к типосу, что делает его пророческим символом.
В рассуждениях И.Н. Корсунского просматривается мысль о ступенчатом отношении к толкованию[32]: символ – низшая, а типос – высшая, "сверхчувственная" ступень, и последняя ступень – истина. Он отмечает иерархичность самого внутреннего типологического устройства, и Новый Завет по этой логике подчинен будущему веку: "ибо не имеем здесь постоянного града, но ищем будущего" (Евр. 13. 14). "На высшей своей ступени Богом установленная типика... – соотношения в области царства Божия на земле и на небе"[33]. "Инструментом постижения иерархического устройства мира является анагогия как духовное созерцание, как восхождение к высшему"[34], – так комментирует Е. А. Маковецкий глубокое исследование И. Корсунского по типологии Священного Писания.
Кстати, тенденция рассматривать герменевтическую проблему (по Феодору Стилианопулосу, проф. Нового Завета школы Святого Креста в Бруклине – проблемы) с помощью создания многоуровневой системы вслед за И. Корсунским продолжается и у M. Hengel[35], и у Gordon D. Fee[36], и у Ф. Стилианопулоса[37].
Последний предлагает три ступени интерпретации:
1. понимание библейского текста в историческом контексте;
2. согласие или несогласие с идеями Писания на основании авторитетов (богословская интерпретация);
3. ступень "преображения" – личное принятие библейской истины.
А начало свое такая тенденция получила у Оригена в трактате "О началах" и сформулирована впервые у прп. Иоанна Кассиана[38] как стандартная система толкования Священного Писания, в которой нужно видеть буквальный, аллегорический (символический), тропологический (моральный) и анагогический (эсхатологический) смыслы.
Общим местом стало убеждение, что типология Писания, или как ее иначе иногда называют – "христианская аллегореза", есть "своеобразная христианская модификация распространенного в эллинской культуре аллегорического метода[39]", "некая модификация языческой философской аллегорезы[40]". Мы же в ответ на такое убеждение заявляем, что типология Писания, как бы иначе ее ни называли, всегда ведет ко Христу, в этом ее предназначение, а языческая аллегория – для понимания, для приспособления[41] (по Корсунскому – аккомодации).
В целом же мы соглашаемся вообще с другим утверждением. "Корни типологии как герменевтического метода следует искать, как вслед за С.С. Аверинцевым[42] считает И.Х. Максутов, современный исследователь типологии, в синтезе греческой гносеологии, точнее, понимания "алетейя" (греч. истины) и семитской онтологии, представленной в концепции "олам" (евр. – мир как время)"[43].
Слово "олам" происходит от древнееврейского глагола означающего "сокрыть", "спрятать". Для греков "а-летейя" означала "несокрытость" сущего. Глагол lēthō – быть скрытым, ускользать. По мнению немецкого философа М. Хайдеггера alētheia была лишена своего подлинного содержания в логике Аристотеля[44].
Таким образом, мир, как мысль Бога, раскрывается в истории, но скрывается от человека, стремящегося в типологии открыть его. То есть мир во времени стремится за пределы своего смысла, а значит к истине как к несокрытости.
Возможно, поэтому герменевтика стала пониманием истории как раскрытие сущего, и поэтому в типологическом методе толкования "алетейя" отождествляется со стремлением мира, как говорит С.С. Аверинцев, к "переходящему его пределы смыслу"[45], как к своему Откровению.
Но все-таки, одно дело – исследовать экзегетические методы и совсем другое – придерживаться их. Аллегорическая и типологическая (символическая) экзегеза Священного Писания, хотя и разные методы толкования, но все же связаны между собой. Ориген и свт. Кирилл Александрийский – известные представители небуквалистской герменевтики, поэтому они само слово "символ" употребляют и в типологическом, и в аллегорическом толковании. Так, Ориген, комментируя Ин. 2, 14-16 (изгнание из храма торговцев), различных животных интерпретирует как символы человеческих страстей: волы – чувственные страсти в общем, овцы – животный образ жизни, а голуби – легкомысленный, а также символ непостоянства[46]. А вот пример типологии у свт. Кирилла: толкуя слова Евангелия "не Моисей дал вам хлеб с неба, а Отец Мой дает вам истинный хлеб с небес" (Ин 6. 32), святитель изображает Египет, по которому блуждал Моисей, как "тьму, потемнение", в традиции Филона Александрийского. Исход евреев из Египта – прообраз возвращения человека от рабства греха к добродетели во Христе.
Впрочем, общеизвестная филоновская аллегореза опиралась на иудео-палестинский мидраш[47] как пример, источник – символ разумного состояния и воспитания, либо доброго, либо дурного расположения. Целый перечень аллегорическо-символических толкований в духе Филона Александрийского: небо как человеческий ум, медь – символ чувственного, река – добродетели, одежда – и телесности, и слова как орудия самозащиты человека, – все это может приводить в поиске духовного смысла ветхозаветных событий, по мнению митр. Амфилохия (Радовича)[48], а может и не приводить к личности Христа и Бога Отца. Источник, кроме вышесказанного, может символизировать Бога Творца, как источник жизни или божественный Логос, если толкование идет в направлении хаггады[49], а не халахи[50], которые являются оттенками древнееврейского мидраша[51].
Священное Писание открыто для всех, но признание его авторитета автоматически не влечет за собой правильного понимания его. Надо подчеркнуть, что хотя, с одной стороны, было понимание отцами Церкви необходимости православной интерпретации Священного Писания (читай – обращения к Преданию), с другой стороны – методология для них была вторична по сравнению с содержанием свидетельства Священного Писания.
Ориген в свое время предложил правила толкования Писания, столкнувшись с разнузданным аллегоризмом валентиниан. Главное в них – напоминание о том, что "Христос есть ключ к единству и толкованию Священного Писания"[52].
Символ двери
Не входя в философские аспекты понимания символа марбургского философа-неокантианца Э. Кассирера с его известным "человек есть существо символическое[53]" и пройдя мимо лосевской диалектики, которая разъясняет, что "символ не указывает на какую-то действительность, но есть сама действительность[54]", сразу перейдем к святоотеческой традиции[55], выработавшей свое понимание символа, а именно к св. Григорию Паламе, богословские сочинения которого, по сути, экзегетичны[56].
Известный богословский спор св. Григория Паламы и Варлаама Калабрийского о сущности света Преображения Господня[57] дает возможность в "символическом реализме[58]" или теории символа св. Григория по-новому увидеть "символ". Он вводит понятие "природный символ", что значит "символ одной природы с тем, чего он символ"[59].
Натуральность понимания символа у св. Григория как иноприродного, так и природного говорит о том, что понятие это относится к сфере онтологии. Например, заря, символизирующая восхождение солнца, а значит и само солнце – символ единоприродный. В тоже время богословие символа и экзегезу символа объединяет гносеология. В толковании текстов с использованием символов важно понимать разницу между типосом, как "пророческим символом" и "иноприродным символом", они никогда не сходятся. "Иноприродный символ" указывает на другое, не содержа в себе типологических черт истории, которые бы раскрывались в этом символе в дальнейшем, как это происходит в типосе.
Например, дверь может символизировать конкретные вещи, но этот символ не может выступить "пророческим символом", он не может содержать исторических черт, которые бы актуализировались в будущем и были бы в связи с этим будущим важны и ценны в настоящий момент (как это важно, например, в случае с неперебитой голенью распятого на кресте Господа (Иоанн 19. 36) и несокрушенными костями пасхального Агнца (Исх. 12.46)). В системе же символов Дверь может выступать "пророческим символом", например косяки дверей, помазанные кровью.
У дверей ветхозаветного храма приносились жертвы, это символизировало прикрытие человеческих грехов перед лицом Божиим. Сама жертва выступала возможностью входа во Святая Святых. Святая Святых символизировала присутствие Божие, войти туда – означало соприкоснуться с Богом, но все это было "пророческим символом", так как только типологически предвещало близкое общение Бога с человеком во дни пришествия Христа. А дверь, как иноприродный символ, символизирует в этот момент пространство, в котором приносится жертва, символизирующая дверь духовно-нравственную.
До явления Бога во плоти, когда "все это происходило с ними, как образы, а описано в наставление нам, достигшим последних веков" (1 Кор. 10, 11), когда Ветхий Завет был "преподан ангелами" (Деян. 7, 53; Гал. 3. 19), никто не знал, как произойдет Воплощение.
Уже существовала ангельская иерархия, описанная псевдо-Дионисием[60], для которого "порядок ее составляет необходимое и всеобщее посредство передачи Божественного исхождения (πρóοδος)[61]".
Создавая новую церковную иерархию и сохраняя ангельскую[62], Господь как новое приносит в мир возможность непосредственного видения Себя, потому что Тот, Кто сотворил "вся нова" (Откр. 21, 5) и новой иерархии полагает новое начало, и новой возможности видения распространяет новые пределы.
Господь, как говорит Зигабен[63], ссылаясь на св. Григория Богослова и блж. Феодорита, восходя на небо, открывает высшим ангельским чинам таинство Своего вознесения во плоти через подначальных ангелов и повелевает открыть вход на небеса через "врата вечные" (Пс. 23, 7 и 9), чтобы Он, как "Господь сил" и "Царь славы" (Пс. 23, 10), обладающий властью поставлять последних перед первыми, когда Он того захочет, вознесся и воссел на Престоле Божества.
Таким образом, через многоразличие символов открывается Единое как "умопостигаемое через чувственное и сверхсущественное через сущее"[64], но не умаляя ни ангельской иерархии, ни церковной, ни возможности толковать Священное Писание с помощью символико-типологической герменевтики. Господь Своим Воплощением дает новую уникальную возможность без посредников общения с Самим Собой.
Символ воды
Символическое толкование – такой способ понимания Священного Писания, при котором ветхозаветные реалии рассматриваются как обозначения духовной реальности. Обряды Ветхого Завета являются символами глубоких по смыслу, высоких по восприятию и духовных по содержанию отношений Бога с народом Израиля, с одной стороны, а с другой – они типосы бескровной жертвы Христа и обновленных отношений в Царстве Небесном.
По сходству естества вода – символ очищения по закону о левитской чистоте в Ветхом Завете и в Таинстве Крещения в Новом. Здесь вода – единоприродный символ. Сама вода не выступает типосом, им являются отношения между ветхозаветным установлением об очищении водой при левитском омовении, которые переносятся в новозаветные времена на Таинство Крещения. Таким образом, в случае с водой символ в отличие от типоса "не ограничивается пределами времени в отношении между знаком и означаемым"[65].
На примере воды можно рассмотреть разницу между символом и образом. "Образом становится любой предмет или любое действие, которые мы можем представить", а когда мы рассматриваем воду, то "у нас возникают ассоциации со свежестью и поддержанием жизненных сил"[66]. В случае изведения Моисеем воды из скалы (Исх 17: 1-7) она выступает, оказывается, только как носитель физических свойств, а вот у ев. Иоанна вода уже не буквальный образ, а символ: "...вода, которую Я дам ему, сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную" (Ин 4.14), – потому что "вода не стала бы символом спасения, если бы у нее не было присущих ей физических свойств, обеспечивающих утоление жажды и отведение угрозы смерти[67]".
Посмотрим с другой стороны на воду, физические свойства которой могут предстать в Библии в иной форме. Переход через Красное море (Исх 13: 21, 22) и изведение израильтян из Египта под водительством облачного столба связаны с водой в полной мере. Море и облако – тоже вода, но никаких ассоциаций с утолением жажды и отведением угрозы смерти не рождается, так как вода в такой форме является прообразом крещения и миропомазания[68].
Типологическое соотношение событий истории ветхозаветных и новозаветных обстоятельств, а также церковный опыт осмысления ветхозаветных реалий приводит нас к правильному пониманию Библии. "Облак древле и море божественного проображаху крещения чудо, в них же древние крестишася исходяще законнии людие; море же бе образ воды и облак – духа, ими же совершаеми благословен еси, зовем, Боже во веки[69]".
Не в буквальном, через физические свойства, а в духовно-символическом смысле вода осознается как материя, пригодная для крещения (вспомним крещение кровью).
Заключение
Милость и истина сретостеся, правда и мир облобызастася:
истина от земли возсия, и правда с небесе приниче.
(Пс. 84, 11-12)
Духовно-символический смысл, проявляемый непосредственно или в системе символов, присущ не только ветхозаветной прообразовательной традиции (пророчества), но и новозаветным бытовым реалиям.
Из библейского мира символов, таких как системы символов цветов[70], растений[71], животных[72], чисел, архитектурных символов (башня, дом) можно выделить целый ряд символов как архетипов: неорганического мира – драгоценные камни, огонь; природы – радуга или молния, вода; человеческого тела, одежды и пищи, а так же человеческих личностей – доброго пастыря или гонителя веры и взаимоотношений людей – любовь, власть или предательство, прелюбодеяние.
Яркий тому пример – псалом 84, приведенный в эпиграфе. В 11 и 12 стихах этого псалма говорится о Христе, это в Нем встретились милость и истина, правда и мир, а истина примирилась с правдой. Небо сошло на землю, и истина на земле в ответ на это просияла, примиренная с небесной правдой. Пользуясь нравственными категориями как символами, Псалтирь нам открывает духовную сторону Спасителя. Его добродетели, которые премудро в Нем сочетались – Христова правда, когда Он лукавых обличал, и Его милосердие, с которым, обличая, сразу не наказывал – соединились неизменно, неслиянно, не раздельно и неразлучно. Милость Христа – в исцелении больных, а истина – в учении. Христос, как меч обоюдоострый, и милостив, и справедлив. Встретились – значит составили одно, соединились в одном лице, Лице Господа нашего Иисуса Христа, в котором истина есть человеческое естество, т.к. "ни обретеся лесть во устех Его" (1Пет.2:22), а милость – Божественное естество, потому что имеет власть отпускать грехи.
Но не только "милость и истина", "правда и мир" символизируют двухприродность Христа. "Мед и молоко под языком твоим" (Песн. 4, 11), – говорит жених своей возлюбленной, прообразуя нашего Спасителя и Его Матерь, а также Церковь и Ее Главу. Вот как интерпретирует символы "мед и молоко" последователь свт. Григория Паламы Феофан Никейский[73] (1381), используя типологическо-символический метод, близкий прп. Максиму Исповеднику: "...двухприродный Богочеловек, Логос Божий, Который – мед из-за Своей Божественной природы, т.к. весь сладок и весь желанен; из-за Тела же – молоко, т.к. Его живоначальное Тело напоено девическим молоком, им питаемо и взращено"[74].
В 84 псалме, как и в рассматриваемом отрывке из Песни Песней, заключен еще один смысл. Вспомним, что symballō – глагол, указывающий на соединение, встречу двух начал в чем-то одном. Разве в приведенных стихах не говорится именно об этом?
Послесловие
Отверз ум к уразумению Писания.
(Лк. 24, 45)
В данной статье не ставится вопрос о том, к какой области науки относится символ, символ как таковой, без предиката. Он однозначно относится к гносеологии, но каково его значение в онтологии, эстетике, эпистемологии и культурологии мы детально не рассматриваем, нас интересует герменевтика.
В этой сфере познания, где библейский символизм – один из герменевтических принципов Священного Писания, среди разных направлений мысли ломаются копья о то, что есть понимание Писания? Где искать истину: в плоскости личных отношений Бога и человека (Богообщение) или в боговдохновенной, но формальной передаче истины в "концептуальных словах, образах" и символах? Тотальность символического смысла Писания[75] и вечность архетипов, в него заложенных, пугают проф. о. Иоанна Романидиса, известного греческого библеиста и богослова. Он считает, что августиновский подход к Писанию стирает четкую грань между Творцом и творением и, как следствие, приводит к кризису западную философию. Проф. Романидис отрицает (называет ошибочным) отождествление Божественного Откровения со словами Писания, которые суть тварные формы этого Откровения. В стремлении изгнать "призрак платонизма[76]" он пишет: "Библия как книга сама по себе не боговдохновенна и не непогрешима. Она становится боговдохновенной и непогрешимой причастием святых, имевших опыт славы Божией, описанный, но не переданный в Библии. Для тех же, кто обитает вне живой традиции "духовного ведения"[77], Библия – книга, не открывающая своих тайн"[78].
Только опыт Богообщения [theōsis – обожение] есть тот опыт, который как "ключ, открывающий тайны Библии[79]", ведет к исполнению заповедей и добродетели. И наоборот, при исполнении заповедей и делании добра "явными делаются таинства, сокрытые и спрятанные в букве[80]" и символе Писания.
ЛИТЕРАТУРА
Отечественные исследования
Лосев А.Ф. Проблема символа и реалистическое искусство. – М., 1976.
Он же. Статья о символе // Философская энциклопедия. М., 1970.
Аверинцев С.С. Статья о символе // Литературный энциклопедический словарь. М., 1987.
Аверинцев С.С. Греческая литература и ближневосточная словесность. Противостояние и встреча двух творческих принципов // Типология и взаимосвязь литератур древнего мира. М., 1971.
Тахо-Годи А.А. Термин "символ" в древнегреческой литературе // Образ и слово. Вопросы классической филологии. Вып. VII. М, 1980.
Мейендорф Иоанн. Жизнь и труды св. Григория Паламы: Введение в изучение. Изд. второе / Пер. Г.Н. Начинкина под ред. И.П. Медведева и В.М. Лурье. – СПб.: Византинороссика, 1997.
Пилипенко Е. Святоотеческое богословие символа // Альфа и Омега. № 1 (27). М., 2001. С. 333-334.
Шульга Е.Н. Понимание и интерпретация. Ин-т философии РАН. – М.: Наука, 2008.
Зарубежные исследования
Etymologicum Gudianum quod vocatur. – Lipsiae, 1909.
K. Froehlich. Biblical Interpretation in the Early Church.
J.W.Trigg. Biblical Interpretation.
F. Sadowski. The Church Fathers on the Bible.
Schlesinger M. Geschichte des Symbols. Berlin, 1912.
I.D. Polemis. Theophanes of Nicaea: His Life and Works (Wiener Byzantische Studien, 20). Wien, 1996.
Стилианопулос Т. НОВЫЙ ЗАВЕТ: ПРАВОСЛАВНАЯ ПЕРСПЕКТИВА. Писание, предание, герменевтика. / Пер. с англ. (Серия "Современная библеистика"). М.: Библейско-богословский институт св. ап. Андрея, 2008.
Иоанн Панагопулос. Интерпретация Священного Писания отцами Церкви. Т.1 Афины: Аркитас. 1991.
Амфилохий (Радович), митрополит Черногорско-Приморский. История толкования Ветхого Завета / Пер. с серб. Н.В. Ивкиной под общ. и науч. ред. А.Г. Дунаева. – М.: Издательский Совет Русской Православной Церкви, 2008.
Кейля. Библейская археология. Ч.1. Киев, 1871.
[1] Пилипенко Е. Святоотеческое богословие символа // Альфа и Омега. № 1 (27). – М., 2001.
[2] Schlesinger M. Geschichte des Symbols. – Berlin, 1912.
[3] Лосев А.Ф. Проблема символа и реалистическое искусство. – М., 1976. С. 135-185; Он же. Статья о символе // Философская энциклопедия. – М., 1970. С. 10; Аверинцев С.С. Статья о символе // Литературный энциклопедический словарь. – М., 1987. С. 378.
[4] Лосев А.Ф. Философия имени // Лосев А.Ф. Из ранних произведений. – М., 1990.
[5] Преп. Максим Исповедник. Мистагогия // Творения. Т.1. С. 159-160.
[6] Псевдоним, отнесенный к ученику ап. Павла и получивший символическое значение автора корпуса Ареопагитик.
[7] Оливье Клеман. Истоки. Богословие отцов Древней Церкви. Тексты и комментарии. Пер. с фр. М.: Путь, 1994. С. 217-219.
[8] Амфилохий (Радович), митрополит Черногорско-Приморский. История толкования Ветхого Завета. – М.: Издательский Совет Русской Православной Церкви, 2008, С. 63-64. Здесь приведена библиография, важная для понимания развития гуманистических идей и течений в византийский период.
[9] В.Н. Татакис. Византийская философия. – Афины, 1977 (на гр. яз). С. 162, 174, 203, 215, 248.
[10] Иоанн Панагопулос. Интерпретация Священного Писания отцами Церкви. Т.1 – Афины: Аркитас. 1991. С. 33-58.
[11] Цит по: Стилианопулос Т. НОВЫЙ ЗАВЕТ: ПРАВОСЛАВНАЯ ПЕРСПЕКТИВА. Писание, предание, герменевтика. / Пер. с англ. (Серия "Современная библеистика"). – М.: Библейско-богословский институт св. ап. Андрея, 2008. С. 108.
[12] Тахо-Годи А.А. Термин "символ" в древнегреческой литературе // Образ и слово. Вопросы классической филологии. Вып. VII – М., 1980. С. 16–57.
[13] Suidae Lexicon (X в.) / Ed. A.Adler. Bd. I-V.– Lipsiae, 1928-1938.
[14] Etymologicum magnum / Rec. Th. Gaisford. – Amsterdam, 1962 (по изд. Oxford, 1948).
[15] Аверинцев С.С. Риторика и истоки европейской литературной традиции. М. 1996. С. 234.
[16] Словарь библейских образов / Под общей ред. Лиланда Райкена и др. "Библия для всех". СПб., 2005. Dictionary of biblical imagery InterVarsityPress. Downers Grove, Illinois, USA Leicester, England.
[17] Шульга Е.Н. Понимание и интерпретация. Ин-т философии РАН. – М.: Наука, 2008. С. 178-187.
[18] Hesyhii Alexandrini Lexicon (IV в.) / Rec. M. Schmid. – Halle, 1858. Vol. I-V. Jenae, 1958-1968.
[19] Аверинцев С.С. Статья о символе // Литературный энциклопедический словарь. – М., 1987. С. 378.
[20] Василий Великий. О святом Духе. К Амфилохию, епископу Иконийскому. Гл. 14. // Творения иже во святых отца нашего Василия Великого, Архиепископа Кесарии Каппадокийской. Ч. 3. –М., 1891.
[21] Etymologicum Gudianum quod vocatur. Fasc. I (A-B) – Lipsiae, 1909.
[22] Тахо-Годи А.А. Термин "символ" в древнегреческой литературе // Образ и слово. Вопросы классической филологии. Вып. VII М., 1980. С. 18.
[23] И. Корсунский. Новозаветное толкование Ветхого Завета. – М., 1885. С. 35.
[24] Кейль. Библейская археология. Ч.1. – Киев. 1871. С. 73,74. Цит. по И. Корсунский. Новозаветное толкование Ветхого Завета. – М., 1885.
[25] И. Корсунский. Новозаветное толкование Ветхого Завета. С. 35.
[26] S. John Chrysostom. Homilia in dictum Pauli, Nolo vos ignorare etc. 1 Cor. 10.1.
[27] Сходством с образом – typos не отличен от истины; противоположностью черт между типом и истиной; превосходством прообразуемого перед прообразующим; отношением образа и подобия (прообразуемого) во времени проявления – образ должен предшествовать подобию, т.е. истине и, в-пятых, исторической их самобытностью. И. Корсунский. Новозаветное толкование Ветхого Завета. С. 31-34.
[28] Там же. С. 35.
[29] Св. Ириней, еп. Лионский. Против ересей. Кн. 4, гл. XX, 5 // Сочинения св. Иринея, еп. Лионского – СПб., 1900. (Репринт – Св. Ириней Лионский. Творения. Б.м. 1996). С. 371.
[30] Маковецкий Е.А. Начала толкований: анагогия, уподобление Богу и иерархия в типологических толкованиях Священного Писания. – СПб.: Философский ф-т СПбГУ, 2010. С. 72.
[31] Афанасий Великий. Послание к Маркеллиану об истолковании псалмов. // Творения св. Афанасия Великого, Архиепископа Александрийского, Ч. 4. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1903. С. 35.
[32] И. Корсунский. Новозаветное толкование Ветхого Завета. С. 37.
[33] Там же. С. 28.
[34] Маковецкий Е.А. Начала толкований... С. 69.
[35] M. Hengel. Acts and the History of Earliest Christianity, p. 131.
[36] Gordon D. Fee. Gospel and Spirit, pp. 200-227.
[37] Стилианопулос Т. НОВЫЙ ЗАВЕТ: ПРАВОСЛАВНАЯ ПЕРСПЕКТИВА. Писание, предание, герменевтика. / Пер. с англ. (Серия "Современная библеистика"). М.: Библейско-богословский институт св. ап. Андрея, 2008. С. 198.
[38] K. Froehlich, Biblical Interpretation in the Early Church, pp. 82-132; J.W.Trigg, Biblical Interpretation, pp. 163-295; F. Sadowski, The Church Fathers on the Bible, p. 143-243.
[39] RELIGO. Альманах Московского религиоведческого общества. // И.Х. Максутов. Греческие и семитские корни типологии как герменевтического метода. Выпуск 1. 2004-2007. – М.: Философский ф-т МГУ. Прогресс-Традиция, 2008. С. 44.
[40] Нестерова О. Типологическая экзегеза: спор о методе // Альфа и Омега. № 4 (18). М., 1998. С. 65.
[41] Шульга Е.Н. Понимание и интерпретация. Ин-т философии РАН. – М.: Наука, 2008.
[42] Аверинцев С.С. Греческая литература и ближневосточная словесность. Противостояние и встреча двух творческих принципов // Типология и взаимосвязь литератур древнего мира. М., 1971. С. 229.
[43] И.Х. Максутов. Греческие и семитские корни типологии как герменевтического метода. C. 44.
[44] Хайдеггер М. Бытие и время. СПб.: Наука, 2002 (Перевод В.В. Бибихина).
[45] Аверинцев С.С. Греческая литература и ближневосточная словесность. С. 229.
[46] Цит по: Киреева М.В. Origenes. In Joh. X, 16; XIV, 349.
[47] Герменевтический метод, объясняющий один отрывок закона Моисея другим отрывком на ту же тему через согласование и равнение их; собрание литературных текстов.
[48] Митр. Амфилохий (Радович). История толкования Ветхого Завета. С. 15.
[49] Аллегорическо-легендарное толкование Библии, учение о нравственности, благочестии, отношениях человека к Богу.
[50] Буквальное объяснение закона Моисея для каждого конкретного случая.
[51] Митр. Амфилохий (Радович). История толкования Ветхого Завета. С. 15.
[52] H. Chadwick. Early Christian Thought and the Classical Tradition, p. 39.
[53] Цит по: Е. Пилипенко. Святоотеческое богословие символа. Альфа и Омега. № 2 (28) М., 2001. С. 331.
[54] Лосев А.Ф. Вещь и имя // Лосев А.Ф. Бытие. Имя. Космос. М., 1993. С. 876.
[55] Свт. Дионисий Ареопагит и прп. Максим Исповедник.
[56] Свт. Григорий Палама. Беседа 11 // 125 C – 133 B. Здесь приведен ряд прообразов креста, основанных на святоотеческой экзегезе.
[57] Мейендорф Иоанн. Жизнь и труды св. Григория Паламы: Введение в изучение. Изд. второе / Пер. Г.Н. Начинкина под ред. И.П. Медведева и В.М. Лурье. – СПб.: Византинороссика, 1997. С. 255-268.
[58] Архим. Киприан (Керн). Антропология св. Григория Паламы. Киев: Изд-во им. Свт. Льва Римского. 2005. С. 339.
[59] Свт. Григорий Палама. Триады в защиту безмолвствующих. III. 1.14. М.: Канон. 2003. С. 279.
[60] Св. Дионисия Ареопагита. О небесной иерархии. М. 1839; М. 1898; репринт: М. 1995. PG III. C.181.
[61] Протопресвитер Иоанн Мейендорф. Жизнь и труды свт. Григория Паламы. Введение в изучение. СПб.: Византинороссика, 1997. С. 258.
[62] В Ареопагитском корпусе нет мысли о том, что возможность общения с Божественным дана только с помощью ангелов.
[63] Ефимий Зигабен. Толкование Псалтыри. Репринт. Изд. "Талан". С. 145.
[64] Св. Дионисия Ареопагита. О Божественных именах. I. 4 Изд. подг. Г.М. Прохоровым (Основания христианской культуры). СПб. 1994.
[65] И. Корсунский. Новозаветное толкование Ветхого Завета. – М., 1885. С.37.
[66] Словарь библейских образов / Под общей ред. Лиланда Райкена и др. "Библия для всех". СПб., 2005. С. 14. Dictionary of biblical imagery InterVarsityPress. Downers Grove, Illinois, USA Leicester, England.
[67] Словарь библейских образов. С. 14 .
[68] Корсунский И. Новозаветное толкование Ветхого Завета. М. 1885 С. 112.
[69] 2 тропарь 7 песни 1 канона на Богоявление, творение Козьмы Маюмского.
[70] Словарь библейских образов. С. 1299 "цветы".
[71] Словарь библейских образов. С. 264 "дерево".
[72] Словарь библейских образов. С. 337; "мифические животные" С. 619.
[73] О. Иоанн Мейендорф, комментируя символизм псевдо-Дионисия, называет Феофана Никейского епископом и считает, что тот доводил учение псевдо-Дионисия до крайности в смысле символического характера Евхаристии. Владыка Амфилохий (Радович) не называет Феофана епископом, а в комментарии от редакции в указанной выше книге сказано, что на основании исследования I.D. Polemis. Theophanes of Nicaea: His Life and Works. Феофан, будучи паламистом, под давлением отказывался от некоторых положений свт. Григория.
[74] Феофан Никейский. Слово о Пресвятой Богородице – Рим, 1936. С. 13-18, 34 [Theophanes Nicaenus. Sermo in Deiparam. TLG 3272/1].
[75] Блж. Августин De doct. Christ., III, XXII и блж. Иероним Ad Dard., Ep. CXXIX, 6; Ep. ad Eptes. III, 6.
[76] Неоплатонические комментаторы Платона Олимпиодор, Дамасский, Иоанн Филипон и Симпликий, комментатор Аристотеля.
[77] Преподобный Симеон Новый Богослов. Творения. Т 1. Слова 1-52. Свято-Троицкая Сергиева Лавра. 1993. С. 442-449.
[78] Romanidis, "Critical Examination of the Application of Theology" / Procès-Verbaux du deuxième Congres de Théologie Orthodoxe, ed. Savas Agouridis (Athens, 1978) p. 186.
[79] Ibid., pp. 423.
[80] Прп. Симеон Новый Богослов. Слово 49. С. 444.
Источник: Богослов.ру
