Жуковский из-за цензуры правил сказку Пушкина, нынешние православные цензоры "исправляют" Тютчева, Окуджаву, Фатьянова и даже "Не шей ты мне, матушка, красный сарафан..."
Священник Свято-Троицкого собора г. Армавира о. Павел в один прекрасный день благочестивым взглядом прочел сказку А.С. Пушкина "О попе и о работнике его Балде" и, прочитав, задумался. В изображении нашего первого национального поэта поп был глуп, жаден и труслив. Как представителю клира, о. Павлу стало больно за такой образ пусть далекого, но все же собрата! Хотя, между нами, у него не было особого резона так уж пенять на зеркало. Однако сейчас не об этом.
Будучи не только священником, но и кандидатом наук, заведующим кафедрой Армавирского православного социального института, о. Павел принял на себя добровольное послушание, разыскал текст сказки, выправленный В.А. Жуковским, и тиражом по нашим временам немалым – четыре тысячи экземпляров – напечатал его для детей Армавира и ближайших местностей, с тем чтобы они с малых лет не считали Александра Сергеевича богохульником.
Всей этой истории грош цена, коли бы возле нее тотчас не завертелась всякая околесица. Действительно, у Жуковского вместо "попа, Толоконного лба" появился купец Кузьма Остолоп. Независимо от меры нашего воцерковления приходится все-таки признать, что в сказке поп Толоконный лоб куда как более к месту, чем купец Кузьма Остолоп. Понимал это прекрасный поэт Жуковский? Понимал ли, что пушкинские строки "Памятника": "...в мой жестокий век восславил я свободу..." – несравненно выше по смыслу и художественному достоинству строк, которые он вписал вместо них: "И долго буду тем народу я любезен, что прелестью живой стихов я был полезен..."? И спора тут никакого быть не может: понимал. Но была цензура, в том числе и церковная, и Василий Андреевич печальной рукой вымарал "жестокий век" и "поп, Толоконный лоб".
Пушкин, записавший сказку со слов Арины Родионовны в Михайловском, отливший ее в поэтический текст в великую свою болдинскую осень, нарисовал к ней дурящего бесенка Балду, старого беса с отвисшей губой, усами и рогами и попа, сжавшегося в ожидании мощного щелчка. Под рисунком так и указано рукой поэта: "Попъ – талаконный лобъ". Еще Александр Сергеевич успел прочесть сказку Гоголю, отозвавшемуся о ней: "Прелесть невообразимая", – и положил в долгий ящик. Там она пролежала до 1840 года – покуда Жуковский не вставил вместо "попа" "купца". В первозданном своем, пушкинском виде сказка явилась на свет в 1882 году, и с той поры весь русский, а затем поголовно советский народ смеялся над попом, схлопотавшим за свою глупость и жадность три могучих щелбана в толоконный лоб.
А нам этак потихонечку, как бы между прочим начинают внушать: Пушкин-де, как человек верующий, не хотел издавать ее в таком виде и "просил после его смерти заменить персонажей" (цитирую по "РИА Новости"). У Александра Сергеевича после Черной речки осталась тьма неизданного, а он, видите ли, более всего был озабочен, как бы после его смерти "Балда" не внес разлад в сыновьи отношения паствы к своим заботливым пастырям. Вся пушкинистика то ли смеется, то ли плюется. Протоиерей же Владимир Вигилянский, руководитель пресс-службы патриарха, по сообщению того же агентства, кивает начитанной головой: да, Василий Андреевич потрудился над сказкой "по просьбе автора".
Бог ты мой, да они, похоже, всех нас дер-жат за круглых невежд, ничего не знающих о пушкинской поэзии и никогда не думавших и ничего не читавших о Пушкине-христианине и Пушкине-поэте!
В представлении людей, в XXI веке ревностно взявшихся обучать нас православию, Александр Сергеевич однажды нашалил с "Гавриилиадой", а затем неуклонно развивался в религиозном направлении. Будто бы нам неведом премиленький его стишок: "Мы добрых граждан позабавим и у позорного столпа кишкой последнего попа последнего царя удавим"; будто в стихотворном послании "В.Л. Давыдову" мы не отметили: "На этих днях, среди собора, митрополит, седой обжора, перед обедом невзначай велел жить долго всей России и с сыном птички и Марии пошел христосоваться в рай..."; будто мимо нас прошло его письмо к Чаадаеву со строчками, оставшимися, правда, в черновике: "Религия чужда нашим мыслям и нашим привычкам..." – но они важны как знак, по которому можно судить о направлении пушкинской мысли.
Он был суеверен, он вступил в масонскую ложу, у него был донжуанский список – иными словами, он никак не мог быть образцом православного христианина наподобие своего современника Серафима Саровского. Но какое это имеет значение в сравнении с космосом пушкинского творчества, где сияющие небеса соседствуют с глубочайшими безднами, где волна счастья плещет рядом с мучительной тоской и где радость бытия омрачена сознанием несовершенства мира? Есть святость и есть поэзия. Каждая из них являет собой особую форму богопочитания, подмена которых совершается либо по незнанию, граничащему с наивностью, либо с умыслом, порожденным лицемерием.
В прошлом столетии глава советских безбожников Емельян Ярославский усиленно тащил Александра Сергеевича в полк красноармейцев атеизма. Гнетущая бездарность посягала на обладание великой пушкинской поэзией – и с тяжело срывающимся с губ словом, будто в зеркальном отражении, наблюдаешь сейчас точно такую же картину.
Пушкин хотел умереть добрым христианином, на смертном одре простил своих врагов и требовал от Данзаса отказаться от мести за свою смерть. Все так. Но это вовсе не означает, что он с такой же настойчивостью велел вымарать из своих творений все, что могло не понравиться беспощадно осмеянному им Фотию или даже самому Филарету. Он жил и умер свободным человеком – и слава богу, что на веселую курчавую его голову не нашлось какого-нибудь угрюмого русского Хомейни или своры хоругвеносцев, которые взялись бы обучать его истинному иконопочитанию.
Православная стерилизация литературы – занятие мало того что исключительно пошлое, но еще и крайне утомительное. Надо сводить под корень буйные рощи "Русских заветных сказок"; выстригать сказания – вроде "Сказания о попе Савве", в сравнении с которым поп Толоконный лоб – невинный агнец; вымарывать тьму пословиц наподобие одной из самых пристойных: "Поп втихомолочку нашел себе богомолочку". Надо что-то делать с Блоком, дабы в "Двенадцати" "товарищ поп" не тужил о временах, когда он "брюхом шел вперед, и крестом сияло брюхо на народ"; бдительно пройтись по Серебряному веку с его богоискательством, Третьим Заветом и прочими невообразимыми вольностями; упрятать под замок Есенина; вычистить Маяковского...
В подмосковном храме, взяв одну из предназначенных для бесплатного просвещения народа книг ("Букварь. Слова". М. 2004 г.), я понял, что в мире нет таких крепостей, которые не могли бы взять истинные ревнители православия. Собственно, это даже не книга; это фолиант громадного размера, почти полторы тысячи страниц, напечатанный в Можайской типографии тиражом пять тысяч экземпляров, а вот кем изданный и оплаченный – тайна. Указана, правда, редакционная коллегия "Букваря". Люди достойные – архимандрит Никон (Иванов) и протоиерей Николай (Лихоманов). Авторы же предпочли остаться неизвестными. Но потрудились они славно – этакий, знаете ли, коллективной Василий Андреевич, прошедшийся в православном духе по необозримому количеству стихотворений и песен разных времен.
Причем приходится догадываться, кто на самом деле написал подвергшееся мощным православным прививкам произведение и как оно названо подлинным автором. Угадываешь, к примеру, что "Не шей ты мне, матушка, красный сарафан..." – это Варламов вместе с Цыгановым. Ну а дальше столбенеешь от изумления, ибо шаловливая девица вдруг начинает петь совершенно постным голосом и так объясняет, отчего ее не тянет под венец: "Буду я монашенкой, Бога воспевать, и, как ангел, пташкой мир всем возвещать". Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, вскричали бы Цыганов с Варламовым и уж, наверное, отправились бы искать управу на лихих молодцев с большой литературной дороги.
Поверьте, я даже допускаю, что архимандрит, протоиерей и иже с ними ставили перед собой благие цели. Но какие средства для их достижения они выбрали! Мне отчего-то кажется, что Судья Небесный не благоволит к беззастенчивому литературному пиратству.
"Смело, товарищи, в ногу", – написал Л. Радин, а надо бы, как в "Букваре": "Кайтесь, товарищи, Богу".
"Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат", – сочинили А. Фатьянов и В. Соловьев-Седой, даже и не задумавшись всерьез, почему надо беречь солдатский сон. Неведомый автор их дополнил: "Ведь это дети у Небесного Отца, сподобились нетленного венца".
"День Победы" Д. Тухманова и В. Харитонова, песни Б. Окуджавы и В. Высоцкого и многих, многих других авторов точно так же были изуродованы людьми без знаний, таланта и вдохновения. Золотое перо русской словесности, Федор Иванович Тютчев, – и тот угодил в православную переделку. "Я встретил вас..." – чье сердце не дрогнет? Однако находишь это стихотворение на страницах "Букваря" (само собой, без имени автора и авторского посвящения) и с чувством личного оскорбления вместо: "С давно забытым упоеньем смотрю на милые черты" встречаешь невообразимую нелепость: "С давно забытым упованьем смотрел иконы с высоты". Куда они смотрят? Чего хотят? "И та ж в душе моей любовь!" – восклицает поэт, а они, угрюмо наморщась, марают: "То к Богу вся моя любовь!"
Можно было бы привести еще десятки извлеченных мной из "Букваря" перлов, но не стоит. И без того страшно перечитывать. Признаюсь, однако, что у меня есть слабая, но надежда. Наш патриарх, мне кажется, человек с юмором. И познакомившись если не с "Букварем", то хотя бы с этой моей статьей, он усмехнется, а потом и возмутится: "Разве такое допустимо в цивилизованном обществе?!"
Источник: Новая газета
