После четверти века "разлуки" Николай Владимирович Блохин, известный православный писатель, вновь оказался в "родной Бутырке". Только теперь не как заключенный, а как почетный ее гость. Мы – старший священник храма Бутырской тюрьмы отец Константин Кобелев, писатель Блохин, две прихожанки с воли, помогающие батюшке раздавать подарки арестантам, и я, журналист, – идем тюремным коридором. Вот и стальная дверь камеры 102, в которой в 1982 году содержался Николай Владимирович, арестованный советскими властями за печатание и распространение православной литературы. Бывший "зэк" прислонился к двери камеры лбом и ладонями, помолчал минуту. Потом попросил открыть "кормушку" (маленькое окошко для раздачи пищи). Поздоровался с нынешними обитателями 102-й, рассказал им о себе и подарил экземпляры своего романа "Рубеж". Роман этот – о Великой Отечественной войне. Раздавая роман заключенным "родной" камеры, писатель выразил надежду, что они примут его православный взгляд на события тех лет.
А когда "кормушка" захлопнулась, мы присели на подоконник в тюремном коридоре – поговорить. И захотелось расспросить писателя не только о его творчестве.
– Николай Владимирович, скажите, почему, рассказывая в своих книгах о сотрудниках органов безопасности, тюрьмах и зонах, допросах и приговорах, вы нигде не выказываете ненависти или презрения к этим людям, как будто они не мучили заключенных, в том числе и вас, а делали для них доброе дело?
– Родные мои! Я же сидел вот в этой камере! Это была "осужденка" общего режима. А сюда я прибыл с Пресни, а туда – из Лефортово. Тогда, в 1982 году, меня судили за то, что я издавал – и много издавал – церковные книги, ну и заодно за антисоветскую церковную пропаганду. В приговоре значилось, что мы напечатали 200 тысяч книг, а на самом деле – вдвое больше. Вместе с "раскруткой" я получил за это пять лет. Это были самые счастливые годы моей жизни!
Тут я стал писателем. Тут я понял все. Сейчас мои книжки в каждом храме – и только благодаря моей "посадке". Ничего кроме благодарности к родному КГБ я не испытываю. Как говорит моя жена: тебя давно пора опять сажать, потому что твое творчество зависит от уз. В нас же всегда просыпается самое лучшее, когда Господь рядом. А Он с нами рядом всегда – мы от него все время далеко. И чтобы мы что-то стали понимать, нам нужны узы. Вот сюда нужно! Я молиться начал по-настоящему только в тюрьме. Сколько раз на воле читал Евангелие – а здесь оказалось, что помню его наизусть. А когда вышел, я его забыл.
– Боюсь, что после такой "рекламы" многие захотят в Бутырку... А если говорит серьезно, то, наверное, не стоит забывать, что в тюрьме люди не только занимаются самосовершенствованием, но и много страдают, ведь это все-таки место отбывания наказания. И некоторые оказываются тут ни за что – как вы, например.
– Что бы ни случилось, всегда надо сознавать: никогда не бывает "ни за что". Мне говорила тогда братва: "Ты же ни за что страдаешь!" А я отвечал: "Я не страдаю. Я получаю свое. Я добровольно шел на издание церковных книг. Нарушал закон? Нарушал. Знал, что за это полагается? Знал. Раскаялся в содеянном? Ни в коем случае. Я раскаиваюсь только в своих личных грехах. Поэтому, смотрите, что вышло: сознательно нарушал закон – вот и получаю свое. И так радостно получаю!" То, что было со мной в тюрьме, это все по Божиему Промыслу. Тут я вспомнил и оценил все, что со мной было.
На протяжении всей жизни Господь постоянно ставит нам вехи Своего Я – а мы от них отворачиваемся. Нам это нужно, нам то нужно, нам нужно все. А потом, когда мы, как я, оказываемся в узах, вот тут понимаем – вот оно. И Евангелие вспоминается. Говорят, я потерял – а на самом деле я приобрел в тюрьме. Братва в Саратове (все мои зоны были в Саратове) на меня пари заключала, чтобы хоть одно слово матом от меня услышать. А этого не было. Не то, что я какой-то такой. А просто Господь как покров надо мной сделал. У меня не было потребности в черном слове. Я говорил: "Братва, не старайтесь, ничего не выйдет". А когда я вышел, вот тут-то...
Когда подхожу к батюшке на исповедь, начинаю вот с этого. Сколько раз? Однажды сказал жене: "Давай за каждое черное слово сто рублей отдавать в храм". Она говорит: "Да на что же мы будем жить-то тогда?!"
[Загрузить увеличенное изображение. 700 x 522 px. Размер файла 133543 b. Писатель Николай Блохин вместе с отцом Константином в тюремном храме. Бутырка.]
Писатель Николай Блохин вместе с отцом Константином в тюремном храме. Бутырка.
– Вы считаете, что Господь послал вас в тюрьму для выполнения какого-то "задания"?
– Безусловно. И когда мне говорили, что я сижу ни за что и неизвестно для чего, я отвечал собеседнику: "А может быть, для того, чтобы я с тобой сейчас поговорил. Там у тебя было много денег, пальцы веером – ты бы стал со мной говорить? Да никогда! Мимо прошел бы... А здесь деваться некуда, вот они, стены родные, – так что давай слушай про Бога. Больше нигде бы ты про Него не слушал".
Один мне жаловался: пошел ставить свечку Николаю Угоднику, а когда выходил, споткнулся и грохнулся. И у него отмычки выпали. "Мент" мимо шел: что такое?! Вора и "загребли". Вот, мол, как Никола-угодник помог... Я ему говорю: "Радуйся, дурачок, потому что Никола привел тебя сюда, ко мне, понимаешь? Раньше я бы сказал тебе: "Воровать грешно", – а ты послал бы меня куда подальше". Вор должен сидеть в тюрьме – это однозначно.
Когда меня в Саратове хотели "короновать в закон", я отказался. Они не ожидали услышать это от "главного антисоветчика". Стали спрашивать почему. И я объяснил.
Вор в законе... А я за всю свою жизнь не украл ни копейки. И вот я приду домой... вором!.. в законе!.. Да меня спустят с лестницы.
– Так-таки ничего ни разу чужого не взяли?
– Единственный раз. Однажды на водку не хватало десяти рублей – и я стащил червонец у своей жены из пальто, которое висело в прихожей. Только это уже не воровство, а самое страшное – "крысятничество". К "крысам" в зонах и камерах – беспощадно сразу. А тот червонец начал у меня в кармане "гореть", я чувствовал это. "Ты что сделал-то, гад?!" – сказал я себе. Червонец обратно положил и жене сознался. Братцы мои, десять исповедей не отпускало меня! Батя мне потом говорит: "Ну все, хватит, сколько можно". А мне душу давит и все.
Кстати, при "короновании" мне надо было бы татуировку делать: на плечах – звезды, а на пальце –"битый перстень". Но православному нельзя татуировку делать: какое тело тебе дал Господь, только такое ты и должен носить. Так что никак я не мог стать вором в законе.
Я отказался от коронования. Я был вне "масти": не "мужик", не "моложняк" и не вор. Не "мужик", потому что князь (из княжеского рода). Во-вторых, "мужик" "пашет", а я сколько раз отказывался от работы! Почему? Там, в Саратове, делали бомбы, которые шли прямо в Афган. А я в Афган не могу. "Нет, – говорю, – я не пацифист, но бомбы для вас делать не буду. Не буду – и все". Ну, и меня, соответственно, в карцер. Его называют "шизо" – штрафной изолятор. Из него я не вылезал.
– Вы рассказывали, что однажды вам желтуха помогла: в вашей карантинной камере было свободно, а все остальные в то время были переполнены. А вообще-то вы много болели в тюрьме за пять лет?
– Много. Чесотки там никто не миновал. От нее нет спасения – хуже рака. Чешешься так, что кожу раздираешь до крови. Днем еще можешь сдерживаться, а ночью себя не контролируешь – раздираешь все. У меня на ноге от колена была сплошная рана – как сапог. Когда я в Саратове был "на больничке", просил на ночь мне руки завязывать за спиной, чтобы не раздирать себя.
– И эти ужасы вы вспоминаете как самое счастливое время?
– Это детали, а главное – там я стал писать. Там я помнил Евангелие. Там я молился, наверное, раз в тысячу больше, чем вообще за всю свою жизнь – и до, и после. Только там я понял, что такое молитва. Когда она из тебя идет, ты наедине с Богом. Когда молишься, не так тяжело.
[Загрузить увеличенное изображение. 427 x 521 px. Размер файла 70901 b. Николай блохин дарит свой роман заключенным камеры 102 Бутырской тюрьмы, где он когда-то сам сидел.]
Николай блохин дарит свой роман заключенным камеры 102 Бутырской тюрьмы, где он когда-то сам сидел.
– Николай Владимирович, вы в 102-й камере, оказывается, лежали в "элитном" воровском углу – около окна... Почему?
– Потому что, когда уходил прежний вор, он меня назначил: "Вот ты будешь здесь". Я должен был распределять места. Это самое ужасное. Посмотрите: 16 коек – 70 человек, и каждый должен выспаться. По двое-трое на койке спали. Двое на столе. И еще носилки были: на них помещалось три-четыре человека. Но я на своей койке спал один.
– Но это несправедливо.
– Наоборот: это мое место, я глава, и мне должны подчиняться, хоть тресни. А иначе в камере будет беспредел.
Кстати, по нашему делу было явлено столько чудес, сколько я потом нигде не видел.
– Расскажите хотя бы об одном.
– Представьте себе 1980 год. Типография "Искра революции" работает на нас. Мы напоили начальника цеха, чтобы он вместо Карла Маркса делал одни молитвословы. И еще сделал книжку Сергия Нилуса. В те годы за это сразу давали "червонец" (десять лет). И вот я прихожу за тиражом. А там, как во всех типографиях ЦК, 1-й отдел производит профилактический осмотр печатаемых изданий: вдруг затесалось что-нибудь запрещенное?
И тут появляюсь я, чтобы посмотреть 800 экземпляров Сергия Нилуса. Этими книгами, пока без обложки, набит длинный "пенал", который стоит на полу. И, чтобы они держались плотно, туда засунули с одной стороны пустой блок бумаги и с другой стороны – тоже чистую пачку. Остальные 800 штук – вот этих вот, за которые дают "червонец".
Это был первый день, когда устроили профилактику. Входят трое ребят из 1-го отдела, а мастер ждет меня у "пенала" с Сергием Нилусом. Можете себе представить?
– Наверное, начальнику было, мягко сказать, не по себе...
– Они спрашивают: "У тебя здесь что?" А он весь дрожит и что-то лепечет. Они говорят: "Бумага, да? Дай-ка крайний вон тот блок". Он достает его – действительно бумага. Казалось бы, профессионалам достаточно было взглянуть на мастера – и все стало бы ясно. Он весь взмок и так далее. Не надо никаких пинкертонов – только глянь. Не видят!
"А дай-ка еще этот вот, с другого края". Вынимает, дает – просто бумага. Казалось бы: все, третий любой бери – и засыпался. Ведь обычно три раза берут. Но вот этого третьего почему-то не последовало. "Ладно, все в порядке". И ушли.
ЧК из двери – я в дверь. Столкнулся с начальником цеха и обалдел. "Ты чего?" – говорю. А он весь трясется. "Погоди, стой, в чем дело-то?!". И он мне излагает – в чем. "Мама родная!" – думаю. И вдруг он лепечет: "К-к-к-кому свечку ставить-то?"
"Вот теперь давай разберемся. Ясно кому – Николаю Угоднику". – "Подожди, они сейчас уйдут, тогда заберешь". – "Да теперь уже ничего не страшно. Ты понял, что не надо бояться? Ты понял, Кто стоит за нами? И что мы делаем дело серьезное? Дело Божие. Так или нет?" Кивает. "А свечку иди ставь в церковь, только не сейчас, сначала помойся".
Мой напарник приехал, мы спокойно взяли тираж и в открытую пошли к машине.
– Но если бы вас тогда "загребли" за такую литературу, то не миновать бы вам допросов с пристрастием, подобных тем, которые вы описали в романе "Рубеж".
–Тут не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Но! Когда ты четко решил, что делаешь дело правильное, дело Божие, – ничего не бойся! Бог тебе поможет в самой безнадежной ситуации.
Меня в Лефортово ни разу не назвали на "ты". Допрашивали очень корректно. И только однажды я попал на настоящий перекрестный допрос, правда, без применения силы. Включают юпитеры – в лицо и в затылок, через три минуты 50 градусов точно. И четверо начинают по очереди задавать тебе пустые дурные вопросы, от которых у тебя "крыша едет". "Фамилия?" А это уже четвертый допрос, и каждый раз ты называл свою фамилию...
Тогда я вообще перестал отвечать: делайте со мной, что хотите, ничего не скажу. Господи, помилуй! Зато после этого моя молитва раз в тысячу стала сильнее той, что была на воле. Просто "Господи, помилуй", сказанное в таких условиях, очень многого стоит. Ты, Боже, сказал, что не дашь никому крест, который выше сил. Господи, помилуй!
Все это продолжалось полчаса. Я пришел в камеру и прикинул: если бы меня допрашивали десять минут, засунув иголки под ногти, – все, хана! А это ведь делали когда-то.
Я понял, что допросы образца 1937 года не просто не выдержу – да я подпишу, что воровал у Суворова танки и продавал их Тамерлану! Что копал подземный ход от России до Индии, а докопался до Америки и стал предателем. Поэтому судить кого-то из тех, кто не выдержал допросов, – никогда в жизни!
– Выходит, сейчас, когда нет этих ужасов, мы живем в хорошее время?
– Хорошее. Но оно всегда было такое. Тогда – потому что я в тюрьму попал, к Богу приблизился, писателем стал. Сейчас – потому что на воле можно молиться и писать правду.
– Некоторые называют вас исповедником и даже мучеником...
– У меня об этом другое мнение. Представьте себе "шизо" (штрафной изолятор): камера два метра на два, и в ней 18 человек. Жаркое лето, и в "шизо" 50 градусов минимум. (Ну, меня надо было по всем таким местам прогнать.) Люди мучаются страшно. Там был "день лётный и день пролётный" (день кормят, день нет) – есть охота! А параша – сплошное безобразие: высокая бочка железная с зазубринами (специально такую сделали, чтобы люди травмировались): попробуй залезь на нее. 18 человек, и у всех вши. Людей сажали туда на 15 суток.
Десять дней я пребывал в молитве, не замечая этих проблем и не испытывая мучений. Но вот – на секунду у меня проклюнулась подлая мысль, что я страдаю за Христа... И вот тут-то тот покров, которым Господь меня покрывал, с меня был снят. Через две секунды я почувствовал, что невыносимо хочу есть. Что я безумно хочу в туалет. И вши по мне забегали. А до этого я ничего этого не чувствовал.
Меня ткнули носом: вот кто ты есть – нуль без палочки без Божия покрова. Чего захотел – мученик!
Я чувствовал, что кончаюсь. И тогда впервые взмолился царю Николаю II, новомученику: "Царь Никола, ну дурак я, ну прости! Больше не буду". Тут открывается "кормушка", и местный вертухай обращается ко мне: "Пошли! Тебе амнистия". А ведь мне еще пять суток надо было сидеть!
Вот я вышел, шатаясь, и на колени упал. Вертухай мне: "Ты чего?" Я говорю ему: "Спокуха!" А про себя: "Господи, слава Тебе! Благодарю тебя, царь Никола". И по мне перестали бегать вши. Я не чувствовал, что хочу есть. Про туалет тоже забыл.
Мне сказали: "Ну, так и быть, ну на тебе". "Не гавкай, мученик хренов! – это уже я сам себе. – Вот тебе цена без Него! Ты смотри, прикинь: те люди, у большинства которых нет того, что есть у тебя, они держатся. Поэтому цени. И что делать? Молись, не уставая! За тобой "Глубь-трясина" (это мой любимый роман, который я начал писать в зоне). Тебе сказано – и все: делай!.." – "Господи, – говорю, – сделаю!" Через два года я закончил этот роман, за который получил премию Государственную, он выдержал четыре издания.
Но не это главное. А то, что я узнал о себе, что было мне открыто, когда я сидел в карцере. Всем пожелать этого страшно. Могу лишь посоветовать: если когда-то проклюнется мысль, что ты представляешь из себя что-то, то вспомни про покров Божий, цени его и молись, чтобы он был. И чтобы никакого "мученика" не было в мыслях.
– В знаменитой документальной книге "Отец Арсений" рассказывается о потрясающем случае: в будке, продуваемой насквозь, на 40-градусном морозе оставили замерзать священника и студента. Они были в теплой одежде, но при таком холоде обычно люди умирали через два часа. А эти – продержались двое суток и даже не простудились, потому что непрерывно молились Богу. Говорят, что с вами в тюрьме произошло подобное.
– Ну, до чудес отца Арсения мне очень далеко. Дело было так. В саратовскую тюрьму "Третьяк" я попал по "раскрутке", по довеску политическому (продлили срок на два года). Идет зима, а меня сажают в карцер. И если за тобой телогрейка числится, то ты идешь в ней, а если нет... Тебя раздевают до трусов и дают простую пижаму. За мной телогрейка не числилась, поэтому я пошел в домашней пижаме в камеру, а в ней – минус восемь. Там стены очень толстые, а стекол в окне нету. "Зэки" спасались тем, что вынимали из телогрейки вату и затыкали окно. Но вертухаи потом все вытаскивали. А я оказался в карцере с открытым окном в одной пижаме, словно пришел на пляж. Койка на двух столбах привернута к стене, спать на ней разрешали только ночью. Что мне оставалось делать? Только ходить и молиться.
Это было в Великий пост, поэтому я читал молитву Ефрема Сирина: "Господи и Владыко живота моего! Дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми..." И вот я хожу-хожу, хожу-хожу, забывая обо всем, почти бегом. И через час мне уже жарко! Сажусь на тумбочку бетонную. Вертухай: "Чего-нибудь надо?" "Надо, – говорю. – Закрой "кормушку"". И снова начинаю ходить.
Наконец можно спать. Но долго на таком морозе не пролежишь. Поэтому коленки в зубы (под подбородок) и калачиком на койку. Только на полчаса – потом колотун начинается. Вот когда я научился "отрубному" сну – самому глубокому, когда ты отключаешься полностью: можно стрелять над ухом, топтать тебя – ничего не почувствуешь. Но за полчаса такого "отрубания" физиология восстанавливается, словно ты проспал всю ночь. А дальше опять надо ходить и молиться.
Десять суток я ходил... Сколько я тогда молился, я не молился за всю оставшуюся жизнь. До сих пор не догнал. Чтобы догнать, надо опять сесть.
– Как же это ходить десять суток подряд, высыпаться за полчаса, постоянно пребывать в молитве? Это же невозможно для человека!
– С Богом все возможно. Тут выбор простой: или ты ходишь и молишься, или ты покойник. Такими вещами не шутят: мне вправду было жарко! В одной пижаме при минус восьми. Зато когда я пришел в свою камеру, где плюс двенадцать, мой сокамерник дрожит, а я кричу: "Красота! Ташкент! Курорт!"
Тогда я окончательно понял, что все в руках Божиих. Только надо просить Его о помощи. Есть такая молитва: "Господи, не дай мне выпасть из руки Твоей", – вот все, что нужно, ничего больше.
– В вашем романе "Рубеж" речь тоже о холоде – о морозах 1941 года. И рассказывается, как Сталин "дает команду" открыть храм преподобного Варлаама Хутынского – "управителя погоды", жившего в XII веке, день успения которого отмечается 19 ноября по новому стилю, с надеждой, что по его молитве может наступить лютый холод, который помешает немцам под Москвой. Насколько реальна эта история? Это ваша фантазия или описание исторических фактов?
– Это не фантазия – абсолютная правда. А наши историки, как советские, так и постсоветские, стоят на лжи. Они даже молчат о том, что под Москвой было минус 52 градуса. А я слышал это от отца, который Москву оборонял. В 1952 году от маршала авиации Александра Евгеньевича Голованова, который был другом моего отца, я слышал об облете Москвы с чудотворной иконой по приказу Сталина.
А то, что лютый холод наступил по молитвам преподобного Варлаама Хутынского, когда открыли его храм, я узнал от отца Сергия, который служил в Елоховском соборе (он уже почил). Он рассказал мне много и о других чудесах, но не все вошло в роман. А то, что вошло, это абсолютная правда.
– Были на самом деле полковник Ртищев, иеромонах Тихон, Зелиг Менделевич, Весельчак и другие герои вашей книги, которые чудесным образом встретились, чтобы открыть храм Варлаама Хутынского? Или вы их придумали?
– Полковник Ртищев и некоторые другие герои – это исторические личности. Сохранилась их переписка с друзьями, из которой ясно, что это за люди, как они могли бы поступать в различных ситуациях. Некоторые случаи я выдумал, но уверен, что в реальной жизни мои герои вели бы себя именно так. Я собрал все исторические сведения, которые можно было узнать, и добавил немного своего, основываясь на достоверных фактах из жизни знакомых участников войны.
– В романе описаны два случая, когда по молитвам верующих на небе появлялось вокруг Солнца радужное кольцо (гало), а в нем – ослепительно яркий крест, подобный тому, что стоял над войском императора Константина. И, как в древние времена, явление на небе креста знаменовало перелом войны: русские отбросили немцев от Москвы, началось наступление, которое закончилось победой в Берлине. Действительно были такие знамения?
– Об этом мне рассказывали многие соотечественники. И даже один немец, который сдался в плен, подтвердил это явление. Наши войска видели на небе это чудо! Я не стал бы никогда переносить на бумагу то, чего бы не было в действительности, что бы я сам придумал.
А то, что "блицкриг" захлебнулся, враг был отброшен и добит в его логове, свидетельствует, что с нами Бог, а не с немцами, как они о том хвастливо писали.
– Николай Владимирович, ваш роман удивительно оптимистичен, хотя рассказывает о самых страшных временах. Вместе с его героями мы учимся во всем видеть торжество Православия. И, судя по вашему рассказу о себе, вы повсюду видели это торжество, даже в тюрьмах и в зонах. Как это торжество проявляется в наше время?
– Об этом хорошо сказал архимандрит Тихон (Шевкунов) в предисловии к моему роману. Ну разве не милость Божия видеть на Тверской не плакат "Слава КПСС", а растяжку "С праздником Пасхи, дорогие!"? Четверть века назад, сидя в Бутырке за распространение церковной литературы, я ни за что бы не поверил, что в качестве почетного гостя буду раздавать здесь свои православные книжки. Что в углу камеры, над койкой, где я лежал когда-то, будет висеть икона. Что в тюрьме восстановят храм и вокруг него будет крестный ход. Что в Москве, вместо лужи поганой, будет храм Христа Спасителя. А на месте туалетов будет Казанский собор. "Да это же невозможно!" – закричал бы я тогда. Как это невозможно? Вот оно – есть!
По сравнению с 1937 годом сейчас у нас курорт. Сколько храмов было при государе, почти столько и сейчас стоит. А ведь все эти времена поменял-то Господь, Который с нами. Вот в чем торжество Православия.
– Но многие сетуют, что растащили Россию...
– Да не растащили ее. И еще отвечать за это придется. А "позитивка" Божия – она вокруг нас. Вот ей радуйся, ею пользуйся, молись, благодари Бога! Ну и делай дело свое.
Источник: Православие.ру
