Интеллигентная церковь

Известный российский публицист, журналист и телеведущий Александр Архангельский, недавно представивший общественности свой документальный фильм "Жара", посвященный церковной интеллигенции 70-х, в интервью журналисту Антону Куриловичу рассказал о своем видении взаимоотношений интеллигенции и церкви в советское и нынешнее время.

С чем связан Ваш интерес к теме православия в СССР в 70-е годы?

"Православие в СССР" тема важная сама по себе: это один из ключей к нашей драматической истории ХХ столетия. Но если речь о фильме, то в центре замысла все-таки нечто иное – как, почему, в какой момент российская интеллигенция вдруг начала разворачиваться навстречу вере. Большинство моих героев в конце концов пришли именно к православию – но, во-первых, не все (Михаил Гринберг как был иудеем, так и остался, Сандр Рига – католик), во-вторых, шли к вере и через рерихианство, и через йогу, и через "Мастера и Маргариту", и через "Доктора Живаго", и даже через веру в античных богов. У каждого свой опыт, своя траектория. Но сам момент разворота, восприятие веры как свежего воздуха в полнейшей социальной духоте – невероятно важен, о нем я и пробую рассказать.

Как Вы думаете, оправдались ли надежды на церковное возрождение православной интеллигенции тех лет?

Надежды были подчас невероятно наивными. Один мой хороший знакомый в начале 80-х говорил: вот когда в Успенском соборе Кремля начнутся церковные службы, мы наконец-то найдем выход из тупика. Службы в Кремле совершаются, а тупики никуда не делись. Просто стали другими. Когда-то гонимая Церковь давала приют, чутко отзывалась на боль каждого пришедшего в нее, а в сегодняшней Церкви, ставшей в социальном смысле подобием гигантской корпорации, многим из людей 70-х стало неуютно. Значит ли это, что все их порывы были тщетны? Нет. Потому что те, кто искал Бога в 70-е, в конце концов, нашли себя. Страну своей мечты – не обрели. Но зато прожили свою собственную жизнь, не придуманную, глубокую, хотя история им предлагала жизнь чужую, жизнь скучного полубездельника в советской конторе. И те, кто отвергли политику в любых проявлениях, включая оппозиционную, и те, кто, как Огурцов, Крахмальникова или Огородников, пошли наперерез системе. Что может быть важнее этого?

Более того. Разочарование в массовой церковности 90-х и нулевых, испытанное многими, тоже имеет глубокий личный смысл. Оно избавило от опасной утопической иллюзии, которая была в 70-е, будто бывают времена плохие и времена хорошие. И заставило понять, что перед нами – бесконечная череда вызовов, отвечая на которые, мы и реализуемся в истории. И ни один вчерашний ответ не подходит к завтрашнему дню, как ключ от одного дома не подходит к другому. Мы недаром завершаем последнюю серию стихотворением Кушнера "Времена не выбирают, в них живут и умирают" – это ведь написано в 1976-м, как предупреждение, как противоядие от романтических мечтаний, "будто можно те на эти, как на рынке поменять". Воспроизвести опыт семидесятников невозможно, вдуматься в него, чтобы обрести свой – необходимо.

В своем фильме Вы касаетесь жизни и служения двух выдающихся проповедников и миссионеров XX века – протоиерея Александра Меня в России и митрополита Антония Сурожского в Англии, которые очень часто шли наперекор сложившийся церковной ситуации того времени. Насколько, на Ваш взгляд, их духовное наследие востребовано в современной России?

А что вы называете наследием? Книжки и статьи? Видеозаписи бесед? Есть и то и другое – "Сын Человеческий" отца Александра Меня издается и переиздается, книги владыки Антония выходят, кассеты с его размышлениями можно найти в отдельных храмах... Другое дело, что выросло одно, а может, уже и два поколения, которые практически ничего не знают ни о Мене, ни об Антонии, и в каком-то смысле нужно начинать с нуля, рассказывать о том, что семидесятникам казалось самоочевидным. Именно для того, чтобы избежать превращения их творческого опыта в архивное "наследие", которое, как говорили в нашем детстве, было давно и неправда.

...в узком, но важном слое музейщиков, учителей, ученых поднимается волна неприязни и враждебности ко всему церковному. Это не расцерковление, это нечто совсем иное.

Что же до "церковной ситуации", то вера – дело живое и огненное. А "церковная ситуация" – понятие условное. Что, разве сами отец Александр и владыка Антоний не были частью "церковной ситуации"? Значит, эта ситуация была сложнее, чем рисует ее любая схема, официозная, западная, диссидентская, почвенная. В Церкви были и они, и их оппоненты, и их враги – реальная история всегда запутана, ее не свести к черно-белой медийной картинке.

Что Вы думаете о духовной ситуации в современном российском обществе? Например, некоторые эксперты отмечают, что в России возможно повторение западного опыта расцерковления?

Социологи говорят о предстоящем массовом отходе от Церкви тех, кто мощно влился в нее в 90-е и нулевые. Не знаю, мне, в отличие от социологов, пророческое знание не дано. Что будет – увидим. Пока я вижу, что в узком, но важном слое музейщиков, учителей, ученых поднимается волна неприязни и враждебности ко всему церковному. Это не расцерковление, это нечто совсем иное. Это тихая (пока) позиционная война. К чему она приведет? Боюсь, что к нарастанию интеллектуальной агрессии. Из которой выход возможен не через равнодушие, а через истерическое напряжение, радикализацию враждующих слоев. Это плохой расклад: при нем будут востребованы не глубокие и открытые для диалога люди с обеих сторон, а профессиональные борцы за правду. Клерикальные или антиклерикальные – в каком-то смысле не имеет ни малейшего значения. Главное, что громкие и с шашками наголо. Один раз мы через это уже проходили. Разумеется, никаких октябрьских переворотов больше не будет, но взаимно озлобленное, разошедшееся по церковным баррикадам общество может разрушаться по-разному, формы саморазрушения могут быть любыми.

Какие преграды на пути современного интеллигента к Церкви Вы могли бы отметить? Возможен ли конструктивный диалог и сотрудничество между интеллигенцией и Церковью?

Ну, это мне напоминает название одной статьи: "Пастернак и Передреев: спор неравный". Все-таки интеллигенция не конфессия и даже не партия, чтобы между нею в целом и Церковью в целом мог быть диалог. Диалог возможен, желателен – и он во многих случаях идет – между отдельными интеллигентами и вполне конкретными священниками, богословами, мирянами. Есть узкий слой православной интеллигенции, которую не очень жалуют и твердые борцы с клерикализмом, и жесткие бойцы за право церкви на государственную власть; она пытается наводить мосты.

Но преграды вправду есть, и их становится все больше. В 70-е интеллигенция видела вокруг себя совок, смертную скуку, бессмыслицу. И вдруг заглядывала через церковное окошко – в совершенно другую реальность, так непохожую на царящее удобное равнодушие. И начинала тянуться к этому "другому", постепенно открывая для себя Церковь, восстанавливая традицию, связь с которой для нее казалась навсегда потерянной. А сегодня она видит – повторяю, на поверхности (но этой поверхности как-то слишком много и она заполоняет собой все) – бюрократический мир политики, с которым как-то взаимодействует странная корпорация в рясах. Того, как большинство из этих бородатых, долгополых и совершенно незнакомых ей людей, тихо исповедуют веру и бесшумно трудятся, ведя за собой небольшие приходы, помогая конкретным людям, – она просто не знает. И еще – она почти не чувствует любви. А в Церковь без любви никого калачом не заманишь.

В советские годы Церковь была едва терпимой, нелюбимой падчерицей власти, а сегодня она все чаще занимает место рядом с властью. Как вы считаете, что обрела и что потеряла Церковь от такой перемены своей общественной роли и статуса?

Церковь как социальный институт обязана взаимодействовать с государством и властью. Но именно взаимодействовать, а не срастаться с ней и не "ставить" на государство, теряя связь с обществом, с людьми. Несовершенными, капризными, но уж какими есть. Проще договориться с верховным начальником и продавить удобное решение, чем убедить людей по доброй воле поддержать это решение. Но государство – партнер лукавый и ненадежный. Оно манит Церковь, когда ему трудно или не хочется делать вещи неприятные. Вот армия, она ужасна, помоги. Вот музейный балласт в регионах, высели музейщиков сама. А я тебе тогда отвечу взаимностью. Но как только неприятная работа сделана, оно вдруг забывает о своих обещаниях. Более того, оно часто дарит троянских коней. Благодаря закону о возвращении имущества религиозного назначения РПЦ получила неформальное преимущество перед другими конфессиями. Но в "пакете" с преимуществами она получила дополнительное напряжение в отношениях с инославными (калининградский сюжет), с интеллектуалами (судьба челябинского оргАна), с музейным сообществом (чуть ли не всюду). Другой пример. Многим казалось, что Основы православной культуры – царский подарок Русской Православной Церкви; в реальности – верхом на православной инициативе в школу въехали другие, никому не нужные предметы – история мировых религий, светская этика, а ОПК во многих регионах занимает 20-25%. Учителя напрягаются, музейщики раздражены, а победы нет как нет. Церковь вроде поощряется, а на самом деле вокруг нее возникает зона отчуждения; цель государства – чтобы Церковь была могущественна, но не влиятельна. И не вздумала стать противовесом пустому безыдейному государству, каким оно стало сегодня.