160 лет назад, 4 марта 1852 года, умер Николай Гоголь. "Мелкого не хочется, великое не выдумывается..." – посетовал он когда-то. А тем не менее именно из мелкого сумел извлечь великое.
Написанное им еще при его жизни разобрали на цитаты. Почитатели до сих пор цитируют бессмертные гоголевские строки. "Мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет... Один там только и есть порядочный человек – прокурор, да и тот, если сказать правду, свинья...". Петербург – немец, говаривал Гоголь, а Москва – русская борода. Кусок телятины, теснящий в желудке яства, он сравнивал с городничим, входящим в церковь . Каждая мелочь у него смешна и таинственна. И губернатор, вышивающий по тюлю, и почтмейстер, к которому всегда обращаются "Шпрехен зи дейч, Иван Андреевич", и чиновник с кувшинным рылом, и никому не ведомый человек с причудливой фамилией Доезжай-Недоедешь. И судебный заседатель, от которого всегда такой запах, будто он только что вышел из винокуренного завода. По утверждению самого заседателя, запах этот природный, с тех самых пор, как его в детстве ушибла мамка.
Гоголя принято считать великим мастером юмора. И с этим связано несколько заблуждений.
...В феврале 1952 года товарищ Сталин, по свидетельству Константина Симонова, обронил фразу: "Нам нужны Гоголи, нам нужны Щедрины", а через полгода в отчетном докладе XIX съезду партии один из высших советских руководителей Георгий Маленков повторил ее в творческом развитии: "Нам нужны советские Гоголи и Щедрины". "Советские" означало – те, кто умеет смешить, но ни на что серьезное не покушается. В скором времени, но уже после смерти вождя, в среде интеллигенции разошлась эпиграмма: "Мы – за смех! Но нам нужны подобрее Щедрины и такие Гоголи, чтобы нас не трогали". Между тем руководители страны объединили двух замечательных писателей в каноническую пару явно по ошибке. В отличие от желчного и непримиримого к окружавшей его действительности Щедрина, Гоголь относился к самодержавному строю возвышенно и видел свою задачу в том, чтобы помогать власти и народу двигаться к ослепительному будущему. Когда его "Ревизора" сторонники существующего порядка назвали клеветой на Россию, Николай Васильевич был потрясен. Он даже пытался доказать, что изображал не людей, а собственные пороки. Но какими бы разными ни были Гоголь и Щедрин, ни того ни другого невозможно представить в роли сатириков сталинской поры, пишущих то, что устроило бы власть. Вспомним судьбу Булгакова, Хармса и Зощенко...
Интересно, что сделал бы Гоголь, оказавшись в гуще российской жизни сегодня, в куда более вольготное для писателя время? Боюсь, что Николай Васильевич навлек бы на себя упреки в неумении обличить коррупцию, телевизионный разврат, педофилов, серийных маньяков и другие прелести нашего бытия. Трудно представить его и в числе боссов юмористического шоу-бизнеса, тешащих публику с наших телеэкранов. У Гоголя была другая стезя. Он был гениальным провидцем, его совершенная оптика позволяла разглядеть то, что рядом, и то, что далеко за горизонтом, и то, что в немыслимой глубине.
Гоголь первым в нашей литературе почувствовал, чем может стать маленький человек, жалкий Акакий Акакиевич, если дать ему силу и волю. Гигантское привидение, срывающее шинели с генералов, мстит за поругание. А что такое "Вий", как не взгляд в глубь нашего религиозного чувства, где язычество слегка прикрыто тонкой оболочкой христианства! Вспомним и "Мертвые души" – гениальное проникновение в человеческую природу!
С каким наслаждением Николай Васильевич описывал страну, где невозможно ничего объяснить до конца, где жизнью управляет нелепица, с каким смаком и богатством подробностей живописал мелкие пошлости быта и души маленьких чиновников! По правде сказать, место действия его книг имеет столько же общего с реальной Россией, как шекспировский Эльсинор с реальной Данией. Вернее было бы назвать его страной пошлости. Сколько существует мыслящая Россия, столько ощущают ее нравственно тонкие граждане липкое прикосновение пошлости. Это не значит, что в других местах ее нет. Просто мы ее острее чувствуем и даже в отличие от других европейских народов обозначили это явление специальным словом.
Оглядимся вокруг: разве со времен Гоголя пошлости стало меньше? Сколько мнимокрасивых живописных полотен, псевдозначительных книг, безвкусно-грубых зрелищ, банальных тирад заполняет мир... Пошлость – жизнь, лишенная высшего смысла. И чтобы не погрузиться в нее навсегда, право же, стоит по примеру Гоголя над ней посмеяться.
Смех Гоголя горек? Да. Но главное, что он мудр и не зол. В нем нет гордыни и надменности, мести и необратимого суда, а есть сострадание и надежда. "Чему смеетесь? Над собою смеетесь!" Это наша общая жизнь. Гоголь был убежден, что искусство способно переделать жизнь согласно идеалу поэта. Но как совместить эту высокую цель со смехом? Он видел только один путь – путь любви. И потому Гоголь – наш современник. Ведь большинство проблем века нынешнего возникло из-за пустоты в нашем сердце, отсутствия любви. Той самой любви, без которой добродетели становятся пороками. Вера без любви превращается в фанатизм. Стремление к справедливости – в жестокость, смех над людскими несовершенствами – во все разъедающий сарказм.
Мы преуспели во всяческих научных достижениях. Техника творит чудеса. Но как же не хватает нам сейчас способности смеяться над злом во всех его обличьях и над собственным несовершенством мудро и светло. Как Гоголь.
Источник: Трибуна
