Протоиерей Максим Козлов: Дискуссии ведутся, и это хорошо

О Московской духовной академии, Учебном комитете и воспитании будущих пастырей и архипастырей – интервью протоиерея Максима Козлова, опубликованное в журнале "Покров" (№ 7-8 (499-500), 2012).

В этом году исполняется 270 лет учреждения императрицей Елисаветой Петровной Духовной семинарии в стенах Свято-Троицкой Сергиевой Лавры и 200 лет с момен­та подписания императором Александром I указа о переводе после пожара в Москве 1812 г. Славяно-греко-латинской академии, преобразованной в Московскую духов­ную академию, в обитель Преподобного Сергия. А 65 лет назад было принято реше­ние о возвращении Богословских курсов в Лавру. О том, что сегодня определяет жизнь Московской духовной академии и семинарии (МДАиС), – наш разговор с первым заместителем Председателя Учебного комитета, секретарем комиссии Межсоборного присутствия по вопросам духовного образования профессором МДАиС протоиереем Максимом Козловым.

– Ваше Высокопреподобие, недавно реше­ниями Священного Синода вас назначили на должности первого заместителя Председате­ля Учебного комитета Его Высокопреосвящен­ства архиепископа Верейского Евгения, а так­же секретаря комиссии Межсоборного присут­ствия по вопросам духовного образования. Какие задачи стоят на повестке дня и что из них непосредственно касается жизни Москов­ской духовной академии и семинарии?

– Сейчас мы проходим этап осознания Акалемии и Учебного комитета как отдельных структур. Эта в свое время благая соединенность – Семинарии и Академии, МДАиС и Учебного комитета – уже не является безусловным плюсом. Если взять светскую аналогию: Министерство образования не тождественно МГУ. У нас же до сих пор все слишком переплетено.

Святейший Патриарх благословил разме­стить Учебный комитет в Москве в здании бывшего Андреевского монастыря. Из теку­щих значимых проектов Учебного комитета непосредственно Академии в ближайшее время коснутся два. Во-первых, во всех ду­ховных школах России и некоторых сопре­дельных государств будет проведено иссле­дование духовного образования с целью кон­троля качества. Проверять будем учебные планы и программы, выслушивать пожела­ния, тестировать учащихся. В итоге предпо­лагаем добиться максимального сближения того, что читаем в отчетах, с реальной учеб­ной практикой. Этот мониторинг проводим с тем, чтобы предложить Священноначалию пути оптимизации деятельности духовных школ и собственно Учебного комитета.

Второй проект – дистанционное обуче­ние. Его возобновление намечено на следу­ющий учебный год. В семинариях России, а потом, возможно, и стран ближнего зарубе­жья будут вести трансляции лекций ведущих преподавателей Московской и Санкт-Петербургской духовных академий, Православного Свято-Тихоновского гуманитарного уни­верситета (ПСТГУ). За ближайшие два-три года мы должны полностью "покрыть" курс бакалавриата записанными лекциями. Мы создаем единое образовательное поле духов­ных школ на территории всей страны.

– Разве можно дистанционно воспитать пастыря?

Воспитание пастыря – это такой про­цесс, и при очной форме которого гарантировать ничего невозможно. Дистанционное обучение адресовано прежде всего заочникам. От той системы заочного образования, которая существует сегодня, надо уходить. Это уже какой-то прошлый век: планы, про­граммы, учебники – и со всем этим "разбирайся сам". Современные коммуникацион­ные средства позволяют прослушивать курс лекций, участвовать в онлайн-конференциях, дистанционно проходить тестирования и выполнять контрольные задания. Все это требует времени, но только так заочное образование можно сделать более полноценным. Я не хочу сказать, что сейчас это профанация. Просто прежняя система предоставляла большую свободу тем, кто хотел бы не учиться, а числиться учащимся.

Что касается очников, то дистанционные курсы – это ни в коем случае не замена обра­зовательного и уж тем более воспитательного процесса. В виртуале личность сформировать нельзя. Но догадываясь о том, что и как пре­подают в наших семинариях в провинции, мы понимаем, что нельзя отдавать на откуп клю­чевые предметы: Догматику, Литургику (историко-содержательную часть), Историю Рус­ской Православной Церкви, Канонический строй. Где-то есть литература, где-то нет. Где-то есть квалифицированные преподаватели, допустим, по Нравственному богословию, а где-то именно по этому предмету специалис­та нет. Возможность соотнесения студентами того, чему их учат, и преподавателей – того, что они преподают, с тем, что должно звучать с кафедр, на мой взгляд, может оказаться по­лезной. Важно, чтобы формировалось некое единое видение, которое соответствовало бы официальной позиции Русской Православ­ной Церкви и было бы научно достоверным и богословски адекватным.

– Вы отмечали некую соединенность Ака­демии и Учебного комитета, которая в свое время была благой. Почему она перестала быть таковой?

– Раньше нас было так мало, что Московс­кие духовные школы были "всем для всех, что­ бы спасти хотя бы некоторых" (1 Кор. 9:22): и Учебный комитет, и ОВЦС, и Чистый пере­улок обслужить; и иподиаконами быть, и чемоданы носить, и петь, и рисовать – и все это МДАиС. Но спустя десятилетия в Церкви появился уже более широкий слой тех, на кого можно опереться в решении професси­онально-образовательных задач.

– Что отличает современных абитуриентов МДАиС от тех, кто поступал вместе с вами?

– В 1980-е гг. в Семинарию стали прини­мать и после вузов, что обеспечило приток тех, кто раньше не имел возможности получить духовное образование. Поступали тогда зрелые личности ближе к 30-ти и старше. Это яркое поколение, из которого вышло много известных проповедников. Сейчас духовная школа переживает непростой период. Во-пер­вых, очевидна утрата позиций государствен­ной средней школы – нынешние абитуриен­ты обучены несравненно хуже тех, кто посту­пал 10 – 20 лет назад. Речь идет об уровне гра­мотности, общем культурном развитии, спо­собности излагать свои мысли. При всех изъя­нах советской школы большинство ее выпуск­ников умели писать сочинения. В отношении современных молодых людей я бы не сказал, что это им легко дается. Во-вторых, у нас за последние десятилетия открылось так много духовных школ, что при относительно не­большом количестве желающих в них посту­пить конкурса практически нет. 1,5 человека на место – это не конкурс.

Мы стоим перед дилеммой. С одной сто­роны. Церковь до сих пор испытывает опре­деленный дефицит кадров. С другой сторо­ны, если не ужесточить систему отбора при поступлении, то полноценным высшим за­ведением мы не станем. Поступление в ду­ховные школы абитуриентов, плохо подго­товленных средней школой, и при этом не самых выдающихся из этих плохо подготов­ленных, создает большие проблемы для са­мого старта обучения. Сегодня редко кто из выпускников школ – те из них, кто интел­лектуально покрепче, – или люди с высшим образованием зачисляются сразу на первый курс бакалавриата. Остальные определяют­ся в подготовительный класс. Это вынужден­ная мера, но она же по сути дела аномальна!

– Чему учат на нулевом курсе?

– Приходится ликвидировать недостатки общего образования: доучивать русскому языку, общецерковным предметам – осно­вам, которые не могут входить в программу высшего учебного заведения, ими абитури­ент должен уже владеть. Таким образом, мы на сегодня имеем двухуровневую систему поступления.

– Кто сегодня поступает в Семинарию?

– В основном мальчики после школы. Во всех смыслах еще не сформировавшиеся, не готовые к различным жизненным трудно­стям, которых будет немало на священничес­ком пути. Если раньше поступали люди с внутренним стержнем, то сегодня этот стержень они должны в процессе учебы еще только обрести. Это ставит определенные задачи перед воспитателями. Но семинаристы настолько молоды, что проблемы возникают даже с их выпуском. Вот заканчивает он уче­бу в свои 20 с лишним лет – какой же из него еще в этом возрасте священник? Диакон – еще может быть, а пастырь? Я даже не гово­рю про каноны (рукополагать после 30 лет. – Ред.), когда они соблюдались? Но чисто по-человечески, по благоразумию, пастырем 20-летний юноша быть не может.

– Как эта проблема решается?

– Решается она пока не до конца. У нас еще не создана система привлечения выпуск­ников духовных школ к церковно-приходской деятельности. До достижения ими зрелости, необходимой для рукоположения, выпускники могли бы три-пять лет потрудиться миссионерами, катехизаторами, социальными работниками при храмах.

– Не являются ли сегодня служения мис­сионера и пастыря разными стезями? Как в современных условиях избежать тех подмен, с которыми, к сожалению, приходится сталки­ваться? Одно дело, когда состоявшийся пас­тырь выходит за церковную ограду, и другое – когда миссионерство становится стартом священнического пути.

– Сегодня наши выпускники, покидая стены Лавры, так или иначе сталкиваются с реальной жизнью. Большинство из них не­избежно трудится бок о бок с вполне конкретными деловыми людьми. Пусть лучше работают при храмах. Им надо научиться об­щаться, почувствовать ответственность за дело и за людей. Если кто-то потом дорастет до настоятеля, он, по крайней мере, будет уже понимать, что этим сотрудникам храма тоже надо платить: "труждающийся достоин пропи­тания" (Мф. 10:10). До революции большин­ство выпускников Семинарии сначала препо­давали в церковно-приходских школах, епар­хиальных учебных заведениях, а потом уже рукополагались. Мы сейчас пока еще только подходим к выстраиванию системы распределения выпускников. Она необходима.

– Что сегодня дает Московской духовной школе пребывание в стенах Свято-Троицкой Сергеевой Лавры?

– Возможность утром пойти на братский молебен, лаврские богослужения, общение с духовниками – об этом говорят все и всегда. Но я сейчас выскажу мысль, которая многим, возможно, не понравится. Мне видится, что пребывание Семинарии в Лавре сегодня пре­дельно желательно. Потому что мегаполис – не идеальное место для размещения духовной школы. Я многие годы преподавал в Сретен­ской духовной семинарии. Там, конечно, и у ребят, и у администрации возникают опреде­ленные сложности, связанные с нахождени­ем в центре Москвы. А вот в том, так ли бе­зусловно полезно пребывание сегодня Акаде­мии в Лавре, – я не уверен.

– Почему?

– Потому что Академия – это научно-бо­гословский центр.

– Разве Лавра еще в замысле Преподоб­ного Сергия не являлась таким центром?

– Лавра не всегда была научно-богослов­ским центром. С 1814 г., когда в нее из Мос­квы была перемещена Славяно-греко-латин­ская академия, преобразованная в Москов­скую духовную академию, Лавра им стала. На сегодня, с точки зрения привлечения кадров, сосредоточенных в столице, размещение Академии в Москве мне видится более оправданным. Не каждый преподаватель-мос­квич может ездить два – три раза в неделю за 70 км. Кроме того, важна близость к цент­ральным библиотекам и другим научным центрам, потому что сейчас для студента Ака­демии выезд в Москву – это целое предприятие. А если здесь проводится конференция, которая длится несколько дней, – то уже проблема с размещением. Да и просто с точ­ки зрения желаемой включенности в общий контекст академического сообщества при­ отсутствие Академии в Москве более перспек­тивно. В ближайшее время эта идея трудно­ осуществима, но в качестве опции ее, на мой взгляд, проговаривать необходимо.

– Насколько сегодня созрело богословс­кое сообщество, чтобы "пересаживать" его в открытую дискуссионную почву?

– А что такое сегодня богословское со­общество? Синодальная библейская богословская комиссия? Общецерковная аспи­рантура? Какой-то НИИ богословия у нас есть? Собственной площадки, где бы систе­матически вели квалифицированные и ответственные богословские дискуссии, сегодня нет. Разрозненно проводятся ежегодные конференции в Лавре, ПСТГУ, раз в два года собираются общецерковные мероприятия, действует сайт www.bogoslov.ru в качестве виртуального aорума, впрочем, уровень ком­ментариев, которые приходится там читать, вряд ли может стать поводом для академи­ческого восторга. Наверно, комиссия Меж­соборного присутствия по вопросам богосло­вия может стать ядром в процессе формиро­вания своего дискуссионного поля.

– Ваше Высокопреподобие, вы сами вы­пускник МГУ и сегодня, являясь настоятелем вузовского храма мученицы Татианы. испове­дуете его студентов. Чем студенты МДАиС от­личаются от сверстников светских вузов?

– Студенты духовных школ знают, что их оценивают не только по уровню знаний, но и по образу жизни. Светский вуз не предполагает опенки студента по его нравственным качествам. С трибун светских вузов, конеч­но, может что-то озвучиваться о необходимости воспитания патриотизма и т.д., но сегодня это не более, чем декларация. У нас же работа над собственной душой самих студентов при заботе и участии со стороны пасты­рей-преподавателей и духовников неотъем­лема от учебного процесса.

– А как можно оценить, насколько учащийся продвинулся в работе над собственной душой?

– Какого-то особого прибора для замера уровня духовности у нас, конечно, нет. И

если бы кто-то за 2000 с лишним лет приду­мал институт по воспитанию духовности...

– Монастырь.

– Монастырь ничего не гарантирует. Он дает опцию, увеличивает спектр возможностей, хотя и риски закладывает большие. Сама учеба в духовной школе организована так, что важную составляющую в ней зани­мает молитва, общаются между собою здесь единомышленники, братья во Христе, плюс самостеснение, которое неизбежно входит в жизнь наших студентов, целеполагание, свя­занное с будущим пастырским служением, которое тоже задает определенные ограни­чения, – все это создает атмосферу, которая в целом и может быть названа воспитатель­ным процессом.

– Каковы критерии отбора поступающих в МДАиС? Отмечают некую непрозрачность" набора, когда приемная комиссия оценивает не только уровень знаний. Что еще учитыва­ется комиссией при поступлении?

– Если мы видим, что абитуриент, пусть даже и не очень грамотный, но искренний (не произнесу высокого слова "благочести­вый") и в нем нет лицемерия, то даем такому молодому человеку шанс. А если он все вы­зубрил, папа у него протоиерей, но сам он пьет и курит, то увы... Вот конкретный пример: в прошлом году ввели тестирование на наркотики, у двух абитуриентов анализы дали "положительный" результат. Один признался, другой отпирался. Не приняли ни того ни другого, хотя по оценкам они проходили. Однако все корректируется числом поступающих, которое невелико даже в Мос­ковских духовных школах. А что говорить о провинции? Там вообще, по евангельской притче, чуть ли не на распутье приходится учащихся собирать.

– Есть ли какие-то чисто человеческие ка­чества, которые "выдают" будущего пастыря?

– Для священника всегда было важно та­кое качество, как терпение. Обязательно по­том будет хотеться, чтобы настоятель был помудрее, архиерей подобрее, чтобы плати­ ли побольше, а храм к областному центру был бы поближе. Но многое придется делать через не хочу, помня о том, что выше меры сил Господь не попустит искуситься. Я сей­час не буду говорить о высоте смирения, но терпение – это минимум, который необходим. И еще желательно иметь или стяжать умение "не выпячиваться": не тянуть одеяло на себя, не стремиться оказаться в центре внимания. Яркие, талантливые, привлекающие к себе – это особая зона риска. Здесь диапазон между святостью и Львом Толстым.

– Однако и святостью тоже.

– Путь к святости не усеян розами. Чело­веку необходимо пройти испытания.

– Его Высокопреосвященство владыка рек­тор благословил нас пообщаться с семинарис­тами, студентами МДА, что мы и сделали. Со слов студентов, картина вырисовывается ди­аметрально противоположной тому, о чем вы сейчас говорите. Ссылаясь на "миссионерский императив" священноначалия, студенты в ка­честве главных критериев отбора и культиви­руемых в них качеств выделяют лидерство, аттрактивность, харизматичность.

– Любопытно. Это является, на мой взгляд, оборотной стороной нынешней медийности нашей церковной жизни. У всех на виду сегодня оказываются зачастую неодноз­начные, умеющие бойко говорить, эффект­ные персоны, что порождает у студентов ил­люзию, будто это и есть тот идеал, к которо­му все они должны стремиться. Но таких "спикеров" можно пересчитать по пальцам, если не одной, то пары рук, и через 10 лет о них, может быть, уже никто не вспомнит, а если и вспомнит, то не обязательно добрым словом. А пастырская деятельность состоит не в том, чтобы фигурировать перед камера­ ми или радеть, чтобы тебя процитировали в газете, а в том, чтобы создавать общину.

Священник – это тот, кому люди дове­ряют. Он может не уметь красиво говорить, быть гугнивым, как Моисей, но если то, что он говорит, не расходится с тем, как он сам живет, люди ему будут доверять. И все уст­роится, люди соберутся, община будет ду­ховной семьей. Найдутся те, кто будет вме­сто него миссионерствовать, обязательно найдутся.

– Как пастырю, оказавшись таким центром доверия, не заслонить собой Христа? Это со­ блазны как раз-таки медийных персонажей – тех, кто старается казаться, а не быть.

– Мы сейчас живем в эпоху информации, а не дел. И виртуальность, к сожалению, по­сягает на то, чтобы значить больше, чем ре­альность: для того, чтобы человека создать или погубить, на взгляд медийщиков, доста­точно опубликовать соответствующие слова. Значит, нам больше надо работать над осоз­нанием того, что это – не главное, а нечто второстепенное.

– Сдать медийное поле под засев плеве­лами?

– Идея одного из коллег о том, что мы должны в Академии воспитываться специалистов масс-медиа, на мой взгляд, не является безусловной. Все же это дело скорее учебных заведений типа ПСТГУ. Представить себе масс-медиа-священство как определенный класс у меня с трудом получается. Однако из просто монашества когда-то именно в стенах Московской духовной академии выдели­лось ученое монашество, и сегодня уже по­нятно, что оно оправдало себя как институт в истории Русской Православной Церкви.

– Учат ли студентов МДАиС самостоя­тельно мыслить?

– Здесь мы вплотную подошли к Болонской системе. В значительной мере она и призвана способствовать развитию этой со­ставляющей, ранее не вполне адекватно представленной в программе нашей высшей духовной школы. Дореволюционная модель духовного образования, воссозданная в пос­левоенные годы возрождения Академии, была основана на зубрежке и воспроизведе­нии заученного. Замысел Болонской систе­мы в том и заключается, чтобы соединять разные формы работы и взаимодействия сту­дента и преподавателя: лекции, семинары.самостоятельная подготовка должны стать равноценными частями учебного процесса. Причем самостоятельная работа – это уче­ба, а не "мое личное время, трачу его, как хочу". Реформа духовного образования нуж­на просто потому, что жизнь 2000-х гг. не тождественна жизни 1980-х. Если мы хотим реагировать на вызовы эпохи, мы должны видоизменяться. До сих пор актуальной ос­тается задача признания государством дип­ломов высших духовных школ. Для этого мы должны быть не хуже государственных вузов.

– Реформа уже несколько лет идет, а сту­денты МДА констатируют, что преподавате­ли, как требовали, так и требуют, чтобы при ответах излагали "их мысли их же словами". Причем те, кто имеет уже одно высшее обра­зование в светском вузе, отмечают, что это проблема именно духовных школ, где "вдох­новение всегда работает против студента"...

– Скажу за себя определенно и уверен, что за большинство коллег: никогда преподаватель не будет снижать оценку и не по­ставит "неуд", если есть аргументированное, с опорой на источники, изложение пози­ции, пусть и не тождественной с преподавательской. А что делать, если за "вдохно­вение" вместо выученного материала выда­ются сентенции: "Экуменизм – ересь". "Нужно выйти из Всемирного совета Церквей. Аминь" или "Собор – это парламент"? Поставишь двойку, а он подумает, что схлопотал "за взгляды". Хотя следует отметить, что свобода внутренней дискуссии между студентами и преподавателями в последнее время стала значительно выше той, которая была десятилетия назад.

– Вопрос к вам как к преподавателю курса Сравнительного богословия. Становление бо­гословского образования в России находилось под влиянием западного: католического, про­тестантского. Удалось ли современному рус­скому богословию оправиться от этой "родо­вой травмы"?

– А была ли эта "родовая травма"? Мне кажется, это штамп, идущий от "Беспутий русского богословия", как назвал труд про­тоиерея Георгия Флоровского один современный богослов. Надо уже перерасти пе­реживание Флоровского как истины в последней инстанции. Когда я впервые прочи­тал эту книгу в 1980-х гг., она меня порази­ла. Но когда начинаешь досконально зна­комиться с конкретным материалом, уже не все красивые обобщения воспринимаются как бесспорные.

С другой стороны, если в чем-то с авто­ром соглашаться, откуда вообще было взять­ся системе богословского образования в Рос­сии? Не из Китая же ее надо было заимство­вать? Кроме католической, никакой другой школы, на чей опыт можно было бы опереть­ся, тогда не было. У греков в XVII-XIX вв. ничего вразумительного в этом плане не су­ществовало. И откуда было брать еще схему богословского куррикулума, как не с Запа­да, где система семинарского и академичес­кого образования уже сложилась? Но если мы возьмем наше академическое богословие XIX в., представленное такими великими именами, как Н.Н. Глубоковский, митропо­лит Макарий (Булгаков), М.Н. Скабаланович, с одной стороны, и посмотрим, что нам дали критики так называемого схоластичес­кого богословия – с другой: где равнознач­ные фундаментальные труды, где опора на источники, где курсы, сопоставимые с Дог­матикой митрополита Макария? Разве что А.В. Карташев или протопресвитер Иоанн Мейендорф. Но между теми же Мейендорфом и протоиереем Александром Шмеманом уже легко почувствовать разницу как между ученым и публицистом.

– Однако по книгам протоиерея Алексаяд-ра Шмемана студенты сегодня изучают "Исторический путь православия".

– К сожалению, да. Хотя у нас без сносок и ссылок даже курсовую защитить нельзя, а профессор и ректор позволял себе книги издавать.

Сегодня наша проблема скорее в изоли­рованности от того, что происходит в бого­словских шкалах других православных стран, я уж не говорю о контактах с инославием. Есть личные связи, но так, чтобы мы могли системно изучать опыт коллег и тогда уже решить, что для нас неприемлемо ни вероучительно, ни методически, а что имеет смысл взять на заметку, – такого нет. Хотя, например, навыки социального служения немецких протестантов или методы благотворительности и работы с мололежью Католичес­кой Церкви заслуживают, по крайней мере, внимания.

Иногда вообще полезно познакомиться с отрицательным опытом, чтобы собственных шишек не набивать.

– Каким образом конкретные проблемы текущей церковной практики учитываются и, возможно, решаются в учебном процессе?

– Одной из важных задач сегодня является осмысление новейшей истории Русской Церкви. Кафедра церковной истории у нас сегодня – одна из самых сильных в Акаде­мии. Ее преподаватели активно публикуют­ся, участвуют в конференциях, дискутируют в интернете. Они не всегда согласны между собой, отстаивают собственные взгляды.

– У вас даже догматисты не всегда между собой согласны.

– Кстати, да. Дискуссии ведутся, и это хорошо. Во-вторых, актуальна проблематика, связанная с каноническим строем Церкви и применением канонов к современной реальности. Это прежде всего церковное управле­ние, отношения архиерея и священника, духовенства и мирян. Вокруг решения этих на­сущных вопросов кристаллизуется уже круг фундаментальных богословских проблем. Сегодня наиболее обсуждаемой оказалась сфера этики. В развитии нравственного бо­гословия выделяется отдельное направление по биоэтике. Собственно, все актуальные воп­росы современности, связанные с пастырс­ким богословием, литургикой, приходской жизнью, выносимые на Межсоборное при­сутствие, активно обсуждают на занятиях.

– Чем обернулись для современного русского богословия последние 20 лет, которые принято называть временем церковной свободы?

– Какого-то колоссального плодоношения не произошло. Опубликовали все, что раньше невозможно было издать. Если гово­рить о развитии нашей науки, может быть, только церковная история дала какие-то всходы. Труды протоиерея Владислава Цыпина. протоиерея Георгия Митрофанова, MB. Шкаровского – значимый вклад. Так или иначе что-то переводится из ранее непереведенного святоотеческого наследия. Осуществляется важнейший проект – "Пра­вославная энциклопедия". Академический континуум, который формируется вокруг нее, аккумулирует научные силы.

– Какие задачи стоят перед современным русским богословием?

– Из дела одиночек церковная наука дол­жна стать феноменом, развивающимся системно. Сегодня иногда на почве нашего бо­гословия вырастают розы канонического права или лилии церковной этики. Но это скорее исключение из правил. Главная зада­ча, на мой взгляд, – сделать все, чтобы цер­ковная наука стала неотъемлемой составля­ющей нашего духовного образования. А ста­тус последнего, я надеюсь, будет поддержан высшей церковной властью, и увязка между полученным высшим духовным образовани­ем и родом-местом служения из факульта­тивно-случайной станет закономерной.