8 августа – день начала расстрелов на Бутовском полигоне. В 75-летнюю годовщину начала расстрелов и массовых казней российских новомучеников предлагаем Вам воспоминания об одной осенней поездке на Бутовский полигон.
Мне нравится
Бутово на исходе бабьего лета – тихий прибранный полигон, подстриженная трава на расстрельных рвах, золотые листочки, огромные спелые яблоки, храмы с сияющими крестами... Когда-то у местных жителей и участников расстрелов здесь брали расписку о пожизненном неразглашении происходящего, и местные бабушки в 90-х едва соглашались общаться с историками. Сегодня это место словно берет у тебя расписку: запомни и расскажи тем, кто еще не знает.
В соборе Бутовских новомучеников – больше святых, чем, например, в соборе новомучеников Соловецких (зато некоторые священники именно после ссылки на Соловках окончили подвиг в Бутовских расстрельных рвах). В нижнем храме каменного собора – по периметру иконы тех, кто принял здесь от Христа венец славы. На какой иконе трое, на какой двадцать человек – по дням расстрелов. Около пятидесяти дней в году – память новомучеников, в Бутове пострадавших. В свой день каждая икона снимается со стены, становится аналойной, а вместе они образуют своеобразную "Бутовскую Минею". В витринах – литургический набор одного священномученика, епитрахиль другого, иерейский молитвослов третьего.
Тронувшая меня икона – священномученика Александра Хотовицкого – написана прямо по фотографии, размещенной здесь же на стенде. А над стендом – подборки фото из уголовных дел тех лет. Никакого благообразия не оставляли застенки этим людям, но выражение каждому оставляли свое – крестьяне, рабочие, священники, интеллигенты здесь составляют неповторимую мозаику. Большая подборка вещей, принадлежавших священномученику Сергию Голощапову. Множество материальных воспоминаний о священномученике Серафиме (Чичагове). И словно к родным людям пришел – имена священника Михаила Шика, мученицы Татианы Гримблит, одного из "университетских" новомучеников священномученика Владимира Абарцумова – каждый уже с кем-то из убитых здесь знаком, у каждого свой "список родных" здесь.
Зачем было везти сюда уже совсем старого, немощного митрополита Серафима (Чичагова)? В чем смысл расстрела для того, кто уже ходить не может, кого "арестовывают" на карете Скорой помощи? Только разве в том, чтобы подвиг жизни увенчался мученической славой, чтобы за оставлением карьеры ради священства, "Летописью Серафимо-Дивеевского монастыря", участием в канонизации преподобного Серафима Саровского, упорядочением дел разных епархий, написанием образов Спасителя в белом хитоне и преподобного Серафима, молящегося на камне, находящихся теперь в московской церкви во имя пророка Божия Илии, что в Обыденном переулке, последовало и такое своеобразное "признание заслуг" от советской власти.
Их привозили сюда в битком набитых машинах – часто с надписями вроде "Хлеб" или "Продукты", нередко с выведенной к людям "в салон" выхлопной трубой. Одна бабушка из живших в те годы у полигона рассказывала историкам, как пошла по молодости в лес и увидела какую-то машину – не успела многого разобрать, но выброшенное из нее тело увидела отчетливо. По правилам ее должны были арестовать, но почему-то только запугали и отпустили. Запугали, впрочем, всерьез, потому что разговаривать на эти темы она согласилась только тогда, когда убедилась, что уже и по телевизору вслух вещают о расстрельных рвах, что секрета никто давно не хранит, а кары никакой не ожидается.
Другая бабушка из местных вспоминала, как в раннем детстве арестовали ее дедушку – по "церковной" статье, и ей в школе сразу стали объяснять, что надо явственным образом "от религиозных предрассудков" отречься. Вменялось в обязанность повлиять и на родителей, а пока – приближалась Пасха, и было время засвидетельствовать свою собственную лояльность в школе. Детям тогда поручали в Пасху дежурить у храмов, вырывать из рук у прихожан пасхальную снедь и топтать ее ногами. Милиция такого делать не будет: у нас же нет гонений, у нас же свобода совести, и мы в любой момент можем предъявить ее заграничным товарищам. А детям можно и поручить: это же дети. И девочка, не в силах ни дома рассказать о поручении возглавить такой "пасхальный" школьный отряд, ни исполнить его, ни противостать, две недели просто прогуливала школу – и в итоге заболела, а доктор, сжалившись, выписал ей справку и на прогулянные две недели... Сошло с рук.
Сегодня Бутово – это два храма. Огромный пятишатровый каменный – чем-то напоминает нашим паломникам храм в Джорданвилле (шатровые храмы для Руси традиционны, но пятишатрового, пожалуй, больше и не найти, только в Кеми стоит трехшатровый храм). Но и ассоциация с РПЦЗ не случайна: так сложилось, что почитание новомучеников вообще и бутовских страдальцев в частности – стало одним из оснований для воссоединения церквей. И храм стал свидетелем этого воссоединения: 15 мая 2004 года митрополит Лавр участвовал в закладке первого камня, а в мае 207 года уже освящал один из престолов этого храма – сразу после службы объединения и подписания декларации.
Нижний храм в каменном соборе – словно "страстной". Центральный престол посвящен Державной иконе Божией Матери, но по иконостасу видно, что сначала хотели посвятить его Страстям Христовым. Благоразумный разбойник и сотник Лонгин, иже при Кресте Господне, – на дьяконских дверях. Над Царскими вратами центрального придела помещена икона Спасителя, которая принадлежала сщмч. Сергию Кедрову, убиенному в Бутове. А верхний храм – Воскресенский, с приделами во имя Новомучеников и Исповедников Российских и во имя святителя Тихона, патриарха Московского и всея Руси.
Деревянный храм на полигоне – небольшой и уютный, и в субботний день здесь крестины за крестинами, кто-то выходит радостный, кто-то напряженно ждет своей очереди...
Бутово – это колючая проволока над забором, пусть не та самая, что когда-то окружала полигон; пусть невысок забор и сравнительно неглубоки рвы под насыпями, пусть никакого представления не дает сегодняшний музей о семидесятилетней давности аде.
Бутово – это немного пастораль: бычки пасутся у дороги, и кто-то из местных роняет слово: приходское стадо. Бутово – это немного заповедник: здесь живет запредельное множество зверья и птиц, гнездятся совы, дети из воскресной школы учатся находить следы присутствия живности в лесу, а мы с асфальта, разумеется, разве что синицу заметим. Бутово – это сад памяти, в траву падают огромные яблоки, и у нас возникает немного смущенная дискуссия о том, можно ли их есть: полигон как большой антиминс, и вроде неуместно бутерброды жевать, и вроде чего такого – яблоко... Бутово – это ворох осенних листьев, группы трудников – помогают сгрести это осеннее, быстро ржавеющее золото. Нам тоже предлагали – но мы не вместили сразу и экскурсию, и уборку листьев. "А убирают там сегодня, – "по секрету" сообщает нам экскурсовод, – прихожане общины отца Георгия Кочеткова. Вот вроде они и странные, а в чем-то лучше нас, поработать пришли..." В Бутове мало чем священник из "непоминающих" отличался от священника штатного, и тут смешным кажется украдкой показывать глазами на "кочетковцев". В Бутово устраивается летний волонтерский лагерь – шесть гектаров территории нужно держать в порядке, и это требует немалых усилий. Здесь все под охраной казачьего караула, что неподалеку от каменного, что возле деревянного храма – собачьи будки, уверенный лай. На дорожках – крепкие большие желуди, среди травы блестят капли не то ночного дождя, не то росы, там и сям – цветы, и не странно, когда на пригреве видишь сразу трех бабочек – простых белых, вроде капустниц, но совсем не предполагающих, что скоро начнутся заморозки.
В Бутово сегодня жительствует жизнь. Открылась новая выставка – "Тысяча лет Русского Креста". Приходят экскурсионные группы. Всех водят по полигону, всем показывают снятый о нем фильм. Зарубежные делегации, группы школьников, паломники. Те люди, кто посвящает время и силы бесконечному рассказу о бутовских новомучениках, – честно исполняют свою подписку о вечном разглашении.
Источник: Татьянин день
