То, что человечество не может двигаться вперед, не расставаясь со своим прошлым, – это несомненно. Как расставаясь – смеясь или без особого веселья – это бывает по-разному. В межвоенное двадцатилетие тоже прощались с вчерашним миром, понимая, что так, как было до 1914 года, уже никогда не будет, но большого смеха и большой радости это не вызывало. Куда именно "вперед" – это тем более бывает по-разному, потому что, строго говоря, само слово "вперед" еще ничего не говорит о правильности избранного пути. Иногда лучше назад, да и вообще азимутов много – целых 360 градусов.
Тем не менее отмена важных культурных и, шире, миросозерцательных вех необходима политику, желающему произвести серьезный переворот. Ведущие европейские державы так и не смогли до конца пересмотреть итоги Второй мировой войны. Не то чтобы они им были очень дороги, и не то чтобы давняя антигитлеровская коалиция не вызывала у них никаких вопросов, но неохота ворошить прошлое, тем более что свои Аушвицы у всех имеются. Поэтому во Франции по-прежнему уйма табличек "Avenue de Stalingrad", а памятники-тридцатьчетверки по-прежнему стоят в Тиргартене. На расчет с символами (хотя уж сколько лет прошло) не хватает духа, оттого и политика – и внутренняя, и внешняя, отношения с той же Россией – вялая, "и не друг, и не враг, а так". Без отказа от пережитков не удается придать политике жесткость XXI века. Хотя порой и хочется. Тогда как прибалтийские страны смогли бестрепетно свершить такой отказ – и обрели замечательную жесткость в политике. "Никакого дождя не было".
То же самое мы наблюдали в последние годы советской власти. Вряд ли там была полная предопределенность, отыграть что-то можно было – но ценой отказа от сковывающего и расслабляющего гуманизма. "Народ нас не поймет" etc. Посредством полной бесчеловечности социализму вполне можно было придать второе дыхание и так въехать в XXI век. Но – духа не было.
Сейчас подобное же расслабление ума и воли наблюдается и в либеральной части освободительного движения. Идейной работы вообще не наблюдается, вожди считают вполне достаточным повтор разогретых к ужину лозунгов двадцатилетней давности (типа "Хочешь жить как в Европе?"). Картина в чем-то даже парадоксальная: движение, объявившее себя выразителем нужд и чаяний креативного класса, максимум, на что способно явить свою креативность, это на несмешные шутки, с которыми активисты ходят на митинги. В смысле же какого-то идейного творчества – полное наличие отсутствия.
Писатель Д. Л. Быков является, по сути, единственным в поле воином: наряду с изящным поэтическим творчеством двудюжий Быков отдувается и за весь креативный класс в постановке новых нетривиальных проблем. Он год назад, до всяких Белковских и Толоконниковых, призвал к церковной реформации; он полгода назад открыто заклеймил людей низкого звания, поименовав их быдлом (со времен трубадура Бертрана де Борна мало кто осмеливался); сейчас он открытым текстом назвал сборник "Вехи" позорным и призвал избавиться от ложного стыда, заставляющего до сей поры приносить авторам "Вех" ритуальные поклоны (хотя бы они были весьма лицемерны). На крайний случай – делать вид, что "Вех" вообще не существует, каковая страусиная позиция тоже не пользует нимало. Вместо этого он решительно отрясает прах: "Ругают в России того, кто что-то делает... Рекомендовать соборность и покаяние, внутреннее самосовершенствование и смирение, в то время как главной повесткой власти становится месть всем, кто посмел открыть рот (в 1909 г. страшно мстили. – М. С.), – это очень выгодно и элегантно, но поразительно глупо и неблагородно".
Что важно – делает это первым начиная с 1917 года. Конечно, Ленин обругал "Вехи" сразу после выхода в свет, назвав их "энциклопедией либерального ренегатства", – так он вообще был известный чернобай. Милюков даже предпринял лекционную поездку по России с разоблачением "Вех" – но в случае с ним это было типическое "Оленя ранили стрелой" (если не "Козлу стрела попала прямо в ж..."). Но после катастрофы – как отрезало.
Допустим, сперва было не до того, а потом, при т. Сталине, вольная мысль не приветствовалась, но и в послесталинское, довольно уже вегетарианское время, когда "Вехи" опять стали и читать, и в самиздате комментировать, четко сложилось правило, действовавшее до сегодняшнего дня, т. е. более полувека: о "Вехах" или хорошо, или ничего". Отчасти тут была магия имен. Бердяев, Булгаков, Струве, Франк – всех их чохом назвать глупыми и неблагородными не всякий решится. Все ж таки слава России, и "кто я, а кто они". Правило насчет русского школьника, возвращающего карту звездного неба исправленной, в некоторых случаях не работает.
Но главная причина пиетета в другом. Случай, когда лучшие умы страны, признанные в этом качестве, предостерегали: "Блюдите, сколь опасно ходите", – это предостережение было широко растиражировано, и затем спустя лишь восемь лет оно сбылось во всем ужасе – другого такого, пожалуй что, и не найдешь. Причем авторы "Вех" не просто пророчили, они методически разъясняли, почему это добром не может кончиться. Этим и объяснялось молчание критиков: что тут скажешь. Предвосхищая Д. Л. Быкова, указывать: "Если интеллигенция и далека от народа, то виновата в этом не она, а народ" – довольно слабое утешение на фоне Семнадцатого года. Уверять: "Вместо грандиозного февральского краха и октябрьского взрыва мы получим так себе пук, без человеческих жертв. А вместо "философского парохода" будет чья-нибудь прогулочная яхта, на которой они и порадуются в очередной раз своей белоснежной правоте" – безответственность можно являть и даже бравировать ею, но прежде считалось, что в беседе о предметах серьезных это не вполне подобает. А главное – мало кого убеждает.
"Вехи", несмотря на смелую попытку Д. Л. Быкова, продолжают быть камнем преткновения для безоглядной легкокрылости, но капля камень точит. Объявление прошлого яко не бывшим и к тому же бывшим совершенно иначе враз не дается. Но окончательное беспамятство рано или поздно настает – тогда и случаются звездные часы человечества, радостно чаемые талантливым писателем. Понравятся ли они ему – это другой вопрос.
Источник: Эксперт
