Увы, увы! Понятие "большая литература" более не живет в разговорах пикейных жилетов. Мерить словесность эстетическими достоинствами становится всё более сомнительным занятием, едва ли не старорежимным. Нынче её меряют тиражами и бюджетами.
Разговор о словесности идёт исключительно вокруг "продажных стратегий", да целевой аудитории. Почему исключительно? А потому, брат, скажет вам средней руки книжный обозреватель в порыве откровенности, что эстетика – это ведь, в сущности, симптом "тоталитарного сознания".
Конечно, для таких признаний нужен, что называется, контекст. Уютный, домашний или как в хлебосольном некогда "Цэдээле". Публично и прямо так пока еще не говорят, хотя подразумевать уже считается хорошим тоном. А потому и утешаться окололитературными беседами в обществе как-то опасаешься. Скажешь чего-нибудь, не подумав – ан репутация и подмочена. Но иногда, признаться, так и тянет за язык, так и тянет. Вот как сегодня...
Недавно мне довелось на "электронных продажах" купить за сто рублей и прочитать роман Александра Архангельского "Музей Революции". И он, не скрою, поверг меня в печальные раздумья и вызвал противоречивые чувства, которые до окончания рекламной кампании я благородно сохранял в себе.
Ну, прежде всего: Архангельский выдержал стиль. Именно так сегодня пишутся интеллектуальные романы для среднего класса и бывших интеллигентов. То есть всё на своем месте. И грубовато-утонченный адюльтер для планктона. И литературные аллюзии для квалифицированного читателя (например, "Музей Революции" – "Пушкинский дом"). И что-нибудь из ужасного-прекрасного исторического прошлого для дам.
Прошлое – это вообще рай для всякого интеллектуал-романиста. Кладезь всем понятных и безотказных культурных меток, будоражащих ум, честь и память любого читателя. Без различия лиц и сословий. Прошлое – это наше всё. Настоящее – наше ничто. Оттого-то и "борзописец" Быков, и "серьезный беллетрист" Акунин берут для сюжета историческую канву. Неважно, история ли это с орфографией или японская кампания, двадцатые или девятьсот нулевые.
Только вот к путешествиям в прошлое читатель всё-таки начал привыкать. И умный литератор Архангельский сделал всё по-своему. Написал о будущем России, недалеком и неутешительном. То есть буквально всего лет на 10-15 вперед заглянул. Только там, в этом ближайшем будущем, оказалось много примет из ближайшего прошлого. Даже сакральная аббревиатура "кгб" появилась в своем первозданном виде. Антиутопия? – спросите вы. А вот и не угадали!!
"Музей Революции" совсем не похож ни на "День опричника", ни на "Сахарный Кремль", ни на старика Оруэлла. Просто в нём отдельные подробности дня сегодняшнего помещены под несильную лупу – с едва-едва заметным увеличением. Скажем, обостряется борьба за арктический шельф, и России, похоже, придется воевать с Германией и Канадой. Что еще? "На Корейском полуострове война" (снова "38-я параллель"). Что еще? "Арестованы враги Отечества... Да, они во всем признались". Если это намек на "болотные" дела и Навального, то, конечно, сказано с большим перебором, но не буду придираться. И конечно, неувядающее: "Джазовые композиции в исполнении народного артиста Игоря Бутмана".
Особо стоит отметить прекрасный русский язык и отсутствие стилистических ляпов, коими грешит современная словесность. Похоже, для Архангельского писать красиво и добротно не составляет особого труда. А может быть напротив, он работает над языком много и честно. В любом случае, в просторечии это называется языковым чутьем. Немалая редкость по нынешним-то временам! И ваш, читатель, покорный слуга тому печальный пример.
Впрочем, для самого автора главное – тема отчужденных музейных ценностей. Что ж, скандалы с музеями сегодня нередки, причем как в части имущественных споров, так и в части элементарных пропаж экспонатов. Вот только центральный герой-музейщик (Теодор Казимирович Шомер) – гибрид энтузиаста и святого – пока еще в новинку широкой литературной публике. Ничего, публика привыкнет. Зато теперь мы точно знаем: придумал этот ход, пусть и не без оглядки на Андрея Битова, именно Александр Архангельский. И если данный тренд войдет в литературную моду – в этом будет его заслуга.
Но вот что удивительно. Архангельский помимо того что тонкий литератор, публицист и, можно сказать, культуртрегер, ещё и наш человек, то есть человек церковный. Но именно церковная тема в романе вызывает у меня как православного провинциала больше всего вопросов. Которые, если постараться, можно объединить в один вопрос, зато архиважный. Почему же недалекое будущее людей церкви, если верить московскому писателю, столь безрадостно и беспросветно? Отчего Архангельский так не по христиански пессимистичен?
Прежде всего: чтобы возвысить музейные ценности, автору почему-то необходимо принизить всё церковное. Ну, например, местная приютинская епархия отбирает у музейщиков церковное здание. По Архангельскому выходит, что не в порядке реституции, а в порядке произвола. То есть был храм усадебный, на балансе церковном не состоял, а тут вдруг некий отец со смешной фамилией Вершигора решил его оттяпать. Вообще-то дилемма не нова: в народе и у экспертов она давно носит особое имя – "вопрос о нательном кресте Петра Первого". Смысл в том, что просто какой-то крест – предмет церковный, а личная вещь исторического деятеля – музейная. Так же и со зданиями. Принцип вроде понятный и в законе о реституции отражен. Но Архангельский эту ситуацию проблематизирует. Что, впрочем, интересно: мнение, как известно, не есть осуждение, и всякое мнение важно и полезно. Тем более критическое.
Но уж если критиковать, то всерьёз. Автор же всё время сбивается то на фельетон, то на какие-то ужастики. С одной стороны, у него выведен кот по имени Отец Игумен с мясами, похожими на окорока на полотнах малых голландцев. Это ладно, посмеемся. Хотя кот потом умирает, и мертвая тварь тоже зачем-то описана в красках.
Но дальше! Едва ли не в первых главах прихожане бьют челом – не попам, а музейщикам – чтобы спилили крест, потому как из-за креста, мол, в селе Приютине давно дождя не было. Да неужели же лет через 10-15 я буду иметь вокруг таких единоверцев? Мрачно пророчествует Архангельский, в страх вгоняет. Это какая же Церковь тогда будет, скажите на милость?
Все священники у автора "Музея Революции" почему-то агенты КГБ и карикатурные антисемиты. Всякое в моей православной судьбе случалось, но всё же по большей части встречаю я иных батюшек: достойных, а не скотов. Автор, видать, не встречал. Впрочем, в столице всё не как у людей...
Читая дальше, я и вовсе с тоской начинаю думать о будущем. И совсем меня удручил эпизод с разрушением храма. Не знаю, по причине каких настроений ему подпиливают части фундамента. Храм падает. После истории с Pussy Riot и Femen – ход, конечно, беспроигрышный. Но стоит ли, право? Нет, я понимаю отсылку: барышни из Femen объявили в России "крестоповал" и пилили кресты, ну а тут сразу целый храм. Но к чему эти леденящие душу картины внутрицерковного апокалипсиса? И о чём говорит нам столь тяжёлый пессимизм православного автора? Это уже пророчество? Или ещё только внутренние проблемы творческой личности?
Скажу откровенно: я к футурологии и геополитике не склонен и что-то в романе могу истолковать неверно. Вот бы кто-нибудь из людей знающих и понимающих мне объяснил, зачем Александр Архангельский меня пугает. К самому автору обращаться с вопросом как-то неловко. Скажет, небось, снисходительно вслед за Толстым: мол, чтобы ответить, я должен пересказать всю книгу. Вот и брожу теперь в сомнениях возле нашего храма, на прихожан наталкиваясь...
