Это было в те незабвенные времена, когда русские люди не знали таких страшных слов, как менеджер, дилер, провайдер, девелопер, реализатор и прочих. А, если и знали, то не употребляли их в обыденной жизни. То, что теперь называют "презентациями" у той части пишущей братии, кто не имел шансов пройти сквозь цензурные рогатки, проходило на чердаках в мастерских непризнанных художников или в подпольях газовых котельных. Кто-то из поэтов был дежурным оператором той самой котельной, где читали гениальные вирши. А выступавшие и слушатели были либо их коллегами, либо дворниками, либо ночными сторожами каких-нибудь невоенных объектов. Были среди слушателей и вполне благополучные люди, сумевшие встроиться в официальные творческие структуры, были и законченные протестанты – протестовавшие против любых разрешенных властями форм жизни. И в первую очередь против брака и работы в приличных официальных заведениях. Были и соглядатаи. Но это никого не волновало. Главное было – прочесть. А степень таланта оценивалась степенью красоты девушки, соблазненной услышанными шедеврами.
После окончания университета я два зимних сезона проработал во вневедомостной охране. Устроил меня туда мой приятель – бригадир сторож ей и кандидат филологических наук. Я стал сразу бригадиром, минуя чин простого сторожа. В мои обязанности входило: составление графиков дежурств, обеспечение выхода на объекты сторожей и периодические проверки того, как они несут службу. Я должен был появляться в конторе с докладами и всяческими профессиональными разговорами, чего я практически не делал. Это вызывало справедливое недовольство начальства. Но я ухитрялся, не выходя из дому, обеспечивать надежную охрану социалистической собственности. Я звонил своей братии и устраивал все по телефону. В случае если кто-то заболевал, нужно было срочно организовать замену. Дело оказалось хлопотным и не всегда исполнимым. Осенью и зимой в Петербурге народ болеет часто. Приходилось несколько раз самому замещать захворавших. И я решил разжаловаться в рядовые сторожа. Сделать это оказалось непросто, но помог случай.
В Рождественский сочельник начальство собрало бригадиров на инструктаж и стало нагонять страху. Оказывается, в православные праздники нужно быть особенно бдительными. То ли они Гоголя начитались и боялись вылазок нечистой силы, то ли по опыту знали, что в любые праздники народ теряет бдительность, а враг, будучи хитрым и коварным, именно в такое время и совершает самые гнусные преступления. Забегая вперед, скажу, что в этом была сермяжная правда.
Убедившись в том, что на дежурство вышло все мое сторожевое воинство, я отправился на вечернюю службу в Князь – Владимирский собор. Но оказалось, что никакой службы вечером не было. Тогда я помчался в Спас-Преображенский собор. Но и там служить собирались лишь утром 7-го января. Ни о каких ночных службах и речи не могло быть. Храмов в Петербурге было мало, да и самого Петербурга еще не было. В городе ордена Ленина имени Ленина в Крещенский сочельник вечерних служб не проводили. Может быть, в кладбищенских церквах и служили, но в двух центральных, куда я сумел добраться, двери были наглухо заперты.
Участок мой находился на Петроградской стороне. Вспомнив о призыве начальства быть особо бдительными в ночь перед Рождеством, я вернулся во вверенные мне владения. В эту ночь дежурила одна милейшая старушка с громкой дворянской фамилией. Я решил начать обход с института, в котором она числилась стражем. Добрался до "объекта" и позвонил в звонок, прибитый к обшарпанной филенке старинной дубовой двери. Ждать практически не пришлось, из чего нужно было заключить, что "страж не дремлет и дело свое блюдет изрядно". Я поздоровался.
– С Рождеством Вас, Нина Георгиевна!
– Вы знаете мое имя! – вспыхнула радостно бдительная дама. – И Вас с Рождеством!
– Как не знать!? Дело нехитрое – в списке работников есть и фамилии, и имена-отчества.
– Да, но нас всех называют по фамилии с добавлением слова "товарищ".
– Если позволите, я этого делать не стану.
Объект проверки радостно засмеялась: "О, как я буду вам признательна Позвольте вам по случаю праздника предложить чаю."
Я поблагодарил ее и с радостью согласился. Ее рабочим местом было просторное фойе, по которому гулял сквозной ветер. По этой причине Нина Георгиевна была в меховой безрукавке Никакого диванчика. Лишь стол и стул. Я придвинул к столу табурет, стоявший у противоположной стены. Нина Георгиевна сидела за обшарпанным столом, накрытым оконным стеклом, под которым виднелись распоряжения, графики, таблицы с номерами телефонов и фамилиями, а над ней нависла кареатида, выкрашенная в синий казарменный цвет. Несколько раз на стол упали чешуйки старой краски.
Она поставила на стол стеклянную литровую банку из-под маринованных огурцов, налила в нее воду и сунула кипятильник. Электрочайников тогда не было. Вернее были, но не у всех и совсем не такие, как нынешние. А банки с кипятильниками ходили широко, особенно у командировачных.
– Вам с нами в служебное время общаться вот так с чаями-сахарами не положено, – улыбнулась Нина Георгиевна.
Чувствовать себя начальником было очень смешно. Мы рассказали друг дружке, чем занимались до того, как попали на эту замечательную службу. Нина Гергиевна всю жизнь проработала в библиотеке, а на пенсии подрабатывала, чтобы поддержать правнучку-студентку. Я же не мог толком объяснить, почему молодой человек с университетским дипломом гуляет по широким проспектам северной столицы, мешая пожилым людям маленько вздремнуть. Я отшутился и сказал, что собираю материал для сценария об одиноком человеке в большом городе. Это будет что-то вроде советского Чарли Чаплина в "Огнях большого города".
Нина Георгиевна понимающе кивнула и вынула из сумки плоскую коробку.
– Как интересно... У нас и тортик есть шоколадный. Давайте праздновать.
– А что если мы тропарь Рождественский споем, – предложил я.
– Вы его знаете? – обрадовалась она. И мы запели: "Рождество Твое Христе Боже наш..."
– Удивительно, – улыбалась Нина Георгиевна. Не ожидала я, что мне в Рождественскую ночь такую радость доставят. Очень вам благодарна. Может еще кто-нибудь к нам с колядками заглянет...
Мы выпили с ней по три стакана, а потом я попросил ее рассказать какую-нибудь святочную историю из ее жизни. Нина Георгиевна задумалась.
– Вы знаете, что-то не могу припомнить святочных историй. Жизнь моя была непроста.
-Может быть, в детстве с Вами случилось что-нибудь необыкновенное?
Она оживилась: " Детство у меня было замечательное. Отец служил офицером на Черноморском флоте, и мы жили в Севастополе. Прекрасное время!" – Она немного помолчала.
– Ну, коль скоро вы знаете тропарь Рождества, а, стало быть, человек церковный, я могу рассказать вам одну историю. Но только она не святочная – случилась она летом.
– Хорошо. Можно и летнюю историю.
– К нам в гимназию приезжала государыня-императрица Александра Федоровна с девочками. С дочерьми. По дороге в Ливадию императорская семья всегда посещала Севастополь. Государь с наследником-цесаревичем бывали на кораблях, а Александра Федоровна – в нашей гимназии. Она даже взяла над ней официальное шефство. И вот выстроили нас девочек в каре вдоль всего коридора. А я была самая маленькая. У меня были кудрявые совершенно белые волосы. И голубые глаза.
Нина Георгиевна смущенно опустила взгляд. У нее и сейчас были совершенно белые волосы и голубые глаза.
– Наверно, потому, что я была самая маленькая, меня директриса назначила приветствовать государыню. Я страшно испугалась, долго отказывалась, но меня все равно поставили на красную ковровую дорожку, и я под иконой Смоленской Божией Матери должна была сказать очень торжественные и высокопарные слова. Я их долго учила, но, как только я увидела идущую прямо на меня государыню, все во мне оборвалось. Я забыла эти слова. И когда Александра Федоровна подошла ко мне я только и смогла сказать: "Матушка-государыня, как я рада Вас видеть!" А все шепчут, подсказывают мне настоящие слова приветствия. Директриса что-то недовольное шепчет злым шепотом. А я ничего не слышу. Ноги мои подкашиваются. Я смотрю на царицу снизу вверх. Она такая большая, такая красивая, такая добрая. Смотрит на меня ласково и ждет: может, я еще что-нибудь скажу. Я и сказала: – "Простите, матушка, не только я рада, все рады, что Вы к нам приехали. И счастливы." Тут я заплакала. А государыня наклонилась ко мне и поцеловала меня в лоб. Потом меня оттеснили. Я видела, как мимо меня проходят великие княжны. Такие красивые. А я еле на ногах держусь. Думаю, как строго меня накажут за то, что я все забыла. Даже боялась, что меня побьют. Вижу, девочки бегут ко мне. Ну, думаю, сейчас начнут бить. А они подбежали и стали меня в то место, куда государыня меня поцеловала, целовать. Вся гимназия меня целовала и не только в тот день, но и потом еще долго...
Нина Георгиевна замолчала. Потом спохватилась и даже испугалась:
– Наверно, вы хотели что-нибудь другое услышать? Это ведь не святочная история.
– Я бы сказал пасхальная.
Потом мы долго сидели и она рассказывала мне о своей жизни. Эти истории были далеко не святочными. Расстрел родителей, мужа, с которым она тайно обвенчалась, но не успела зарегестрироваться по советскому чину. О собственном путешествии по сибирским просторам ГУЛАГа. Ушел я от нее под утро.
Больше я никого не проверял. Я шел пешком по ночному зимнему городу. Прошел по Троицкому мосту (он еще назывался Кировским). Петропавловскую крепость тогда не подсвечивали. Но она была так великолепна, так таинственно темнела колокольня собора с высоченным шпилем на фоне мрачного неба с низкими тучами. И казалось, что это призрак Великой Империи грозно напоминает о своем былом величии и поражается тому, что град святого Петра забыл о радостном празднике. А между тем, и Петропавловская крепость, и широкое заснеженное поле Невы с дворцами вдоль набережной, и огромным зданием биржи, обрамленное с двух сторон ростральными колоннами – этот неповторимый потрясающий пейзаж казался замершей декорацией для какой-то другой жизни. Не иначе, как в честь Своего Дня Рождения, Господь прикрыл снегом красные полотнища с коммунистическими лозунгами, торчавшими почти на каждой крыше.
Все в спящем городе говорило о том, что его обитатели уже отгуляли свое. Новый Год прошел: бутылки из-под шампанского, бумажные трубки хлопушек, разноцветные крапинки конфетти рассыпанные по снегу – а до Рождества никому дела нет. На огромной елке у Гостиного двора горели цветные лампочки. Но большая красная пятиконечная звезда вместо Вифлеемской напоминала о том, что это новогодняя, а не рождественская елка. Всю дорогу я представлял маленькую Нину с кудряшками. Как ее целуют радостные гимназистки.
Ну, что ж. У меня тоже была подобная история. Только без целований. В отрочестве я был суворовцем. Однажды в нашу роту зашел начальник училища генерал Лазарев. Он прошел перед строем, поздоровался с нами, задал несколько дежурных вопросов командиру роты, а, проходя мимо, погладил меня по голове. Как только он ушел, и распустили строй, человек десять подскочили ко мне и стали давать подзатыльники, приговаривая: "Тебя генерал по голове погладил. А теперь мы тебя погладим".
Не успел я придти домой, как раздался звонок.
– Ты почему дома?! – кричали в трубке. Немедленно к начальнику.
Как я был не прав! Оказалось, что в Петербурге не все забыли о Рождестве. В зоопарке украли гуся. Гусь был какой-то редкой породы и стоил немыслимой суммы в долларах. А зоопарк был моим объектом. Слава Богу, помимо старушки-"божьего одуванчика" зоопарк охраняли еще и профессионалы-милиционеры. Кого наказали помимо меня – не знаю. Но я был уволен из бригадиров и низведен в ранг рядового сторожа, о чем пламенно мечтал. Но главное – местом моего дежурства стал уютный особнячок на островах. В нем помещалось строительное управление. Я получил то, о чем и мечтать не смел. Жили мы тогда втроем в одной комнате, где некуда было поставить письменный стол. А тут – кабинет с пишущей машинкой, казенной бумагой, диваном и телефоном, по которому я мог звонить своим многочисленным иногородним друзьям. Ну, чем не святочная история!
Источник: Радонеж
